Шансы

      Есть одиночество, что намного хуже пресловутого одиночества в толпе – это одиночество, которое кажется больше всего мира, безграничнее всего неба; это одиночество, которое берёт истоки внутри тебя и тянется куда-то в пугающую холодную пустоту.       Тэхён бесцельно бредёт по улице; мимо него мелькают люди, проносятся машины, проплывают многоэтажные дома, но Тэхён ощущает себя так, словно его поместили в вакуум, который позволяет только видеть. Только видеть, не чувствовать, не слышать. Он словно не здесь, не с этими людьми; он смотрит и не находит с ними связи. Они вышли из какой-то параллельной реальности. Из той реальности, где у них есть своё место, где их кто-то ждёт, где им есть, что терять.       А Тэхёну же кажется, что в той реальности, из которой вышел он, у него нет абсолютно ничего. Ему кажется, что в какой-то миг он всё-таки умер, точнее, он должен был умереть, но произошла серьёзная ошибка, случился непоправимый сбой, и он остался жить. Только… он больше не чувствует себя причастным к тому миру, в котором его оставили; он чувствует себя лишённым всего. Он чувствует себя потерянным: в самом себе, в других людях, в небе и земле, в домах и дорогах. Но главная ирония состоит в том, что Тэхён боится умереть по-настоящему. Он всё ещё пробует за что-то зацепиться, он прогрызает себе право на смысл быть в этом мире, хоть он и совершенно не понимает, зачем и для кого. Он наскребает на дне своей запятнанной тёмными кляксами души остатки надежды, остатки веры, он лелеет их, пытается оберегать их, но он не способен дать им хотя бы капельку тепла, потому что в нём самом этого тепла едва ли хватает на него одного.       Тэхён мается в подвешенном состоянии между жизнью и смертью; каждый раз перед сном представляет, как будет выглядеть его смерть, как она будет чувствоваться? Может, она приходит так же внезапно, как и сон – вот ты помнишь себя, осознаёшь себя, считываешь кожей прохладные простыни, а потом… тебя вдруг нет. И только с утра ты можешь вспомнить, что происходило с тобой “до”, что происходило с тобой “во время”, – какие сны ты видел, о чём они были; а сейчас ты можешь осознать своё “после”, себя в настоящую секунду. Смерть отличается лишь тем, что “после” больше никогда не наступит… И Тэхёну теперь так страшно засыпать, ведь его тело приучилось воспринимать сон за смерть; его постоянно выкидывает на поверхность даже из лёгкой дрёмы, его сковывает паника, его сердце заходится в бешеном ритме, и он слышит этот стук у себя в голове и во всём своём теле. В эти секунды он думает, что его сердце не выдержит и вот-вот остановится…       Тэхён чувствует себя в замкнутом круге. Он пытается найти себя в будущем, которое не понимает, не представляет, не может нащупать своей интуицией. Впереди – пустота. И она затягивает, удушает, скручивает, выворачивает венами наружу.       Тэхён знает, в какой момент он свернул в этот тупик. Это произошло год назад, – год назад он расстался с Юнги. Расстался по собственной инициативе, потому что “мы провели вместе четыре года, и я больше не чувствую к тебе того, что должен; я хочу найти себя в другом, мне нужно сделать прыжок и уйти на новый круг”. Тогда Тэхён действительно верил, что выбирает движение вверх. Но сейчас, когда внутри него всё перемешано в серо-чёрную кашицу, он понимает, что это был огромный шаг назад. Хотя, поначалу, он вроде бы нашёл то, чего желал: он нашёл себя в новом большом городе, он обрёл новых друзей, он даже практически завёл новые отношения, а потом… всё начало рушиться, кирпичик за кирпичиком. Постепенно он начал терять тех, с кем столкнула его судьба, он перестал понимать, зачем эти люди рядом с ним, что им нужно от него и что ему нужно от них; он перестал видеть смысл в только-только приобретённых увлечениях, он перестал чувствовать себя в них.       Его место, его близкий круг, его Тэгу, его Юнги, – Тэхён оставил это всё в прошлой жизни, которая теперь болтается колючими обломками внутри него и не даёт возможности вдохнуть полной грудью.       “Мои чувства к тебе никогда не менялись”.       В течение всех этих четырёх лет Юнги любил его как в первый день; Юнги переживал за него, больше чем за себя; Юнги был готов слушать часами любую ерунду, которой Тэхёну хотелось поделиться с ним; Юнги всегда был для него здесь и сейчас. Только он так бережно держал за руку, только он так смотрел в глаза, будто где-то там, на дне Тэхёновых зрачков ему открывалась суть самой Вселенной. Только Тэхёну удалось его сломать, в то время как сам Тэхён считал, что его этот разрыв не сломает точно; в нём давно умерло, отжило своё, померкло. Он больше не мог дать Юнги то, что тот заслуживал.       Но Тэхёна всё-таки сломало, его доломало, пусть и спустя год. Больше ни в ком он не смог найти то, что он находил в Юнги; больше ни в чём он не смог найти то, что находил в Тэгу; ни в одних новых друзьях он не смог найти старых.       И, что самое страшное, он больше не может найти в себе себя. Что он любит? Что он хочет? Кем он себя видит? Куда ему двигаться дальше? Он не знает, совершенно не знает. Его несёт куда-то по течению, и ему так страшно открыть глаза, ведь вдруг там, впреди, айсберг, а его плот, ненадёжный и наспех слепленный из тоненьких досок, не выдержит удара и рассыплется в труху; он боится увидеть на горизонте эту реальную угрозу, потому что знает – он не сможет свернуть, его будет гнать вперёд.       Он один в бушующем море, и никто, ни одна живая душа не откликнется на его крик о помощи.       Тэхён забыл, как должна чувствоваться радость, которая сама зарождается внутри, которая светит, которая дарит силы, которая касается глаз и заставляет расцвести улыбкой. Он, конечно, способен улыбаться, он способен искренне посмеяться над чьей-то удачной шуткой, но это чувство не остаётся в нём, не задерживается. Оно отторгается им так же, как и он отторгается этим миром.       Тэхён чувствует себя лишним; он чувствует себя тем, кто занимает чьё-то место. Он хотел забраться на высоту, хотел раскрыть себя, хотел удивить самого себя, хотел… стать тем человеком, которым он сам мог бы гордиться. Он попытался вспомнить то, к чему у него всегда лежала душа: пение и музыка в целом, танцы. Он принялся осваивать это всё, практически с нуля. И… за плечами у него есть одна недописанная песня, есть одно участие в тематическом флешмобе, которое, по ощущению, далось ему сложнее, чем кому бы то ни было (возможно, он единственный, кто снимал себе целый зал, кто занимался до изнеможения, до тошноты и до состояния, близкого к нервному срыву), есть более-менее поставленная позиция в пении и репертуар, который он боится исполнять где-либо, кроме студии вокала. У него есть меньше половины… меньше половины себя самого… меньше половины каких-то случайных знакомств… меньше половины прогресса в его хобби. И эти хобби больше не напитывают его прежними эмоциями. Он не чувствует себя живым внутри; он чувствует себя оболочкой, не заполненной ничем и никем.       А в прошлом… он потратил три года, чтобы прикипеть к людям, ради которых он готов был сорваться в другой конец страны; он своими руками, своими слезами и кровью выстроил с нуля такой маленький, такой значимый для него самого и для многих других мир; этот мир – всё, что помогало ему держаться, всё, что наполняло смыслом его жизнь. Он правда не видел себя вне его границ. Ему говорили, что он был рождён, чтобы прийти к этим людям и вселить в них надежду, стать их стержнем и крепостью. Он провёл столько вечеров за переписками и за разговорами, – ужасно тяжёлыми, ужасно выматывающими, доводящими до трясучки. Но… он помогал людям в самые смутные, самые спутанные времена; он общался с ними, когда им не с кем было поговорить; он жертвовал собой, своим здоровьем и сном, потому что эти люди уже были его друзьями. Он помогал улаживать конфликты, он из тоненьких ниточек сплёл целую экосистему; его сообщество не было похоже ни на что другое. Так ему тоже говорили.       А ему и ни с чем было сравнивать, он попал туда совершенно случайно, в тот период, когда сам провис, когда сам не знал, чем он может быть полезен миру. И в этом сообществе, которое он по праву может звать своим, он прошёл тернистый путь с самых низов до… самой вершины. До центра, до ядра, до указующей звезды.       Тэхён часто становился свидетелем того, как угасают люди. Юнги, его Юнги, которого он тоже обрёл в этом сообществе, просил его не перенапрягаться. Просил не выгореть. Но Тэхён всё-таки в какой-то момент выгорел. Он не мог больше тащить на себе все сложности работы с людьми; с людьми, которых преследуют суицидальные мысли, с людьми, которые живут в состоянии изменённого сознания, которые подвержены депрессиям. В какой-то момент Тэхёну пришлось сделать выбор: он или остальные… И он решил выбрать себя. И одиночество.       Наверное, если бы в тот день, когда он сказал остальным, что уходит, он мог бы увидеть, что ждёт его впереди, он бы передумал. Или, по крайней мере, задумался бы. Но он задумывался уже полгода как… Он никогда не принимал спонтанных решений. Он всегда всё взвешивал. И ему показалось тогда, что он поступает правильно. Потому что… не всегда он получал в ответ только благодарность за свою помощь, не всегда его добрые слова помнили, не всегда он чувствовал взаимную поддержку. Он осознавал, что порой все его потуги – это игра практически в одни вороты. И всё же… почему ему теперь так невыносимо с самим собой? Почему ему больше нет места нигде? Почему он больше не может сказать, что был рождён, чтобы оказаться там, где он находится сейчас? Он оставил за плечами смысл своего существования… Смысл, который вытягивал из него соки, который подтачивал нервы, но который позволял чувствовать себя важным, нужным, принимаемым, необходимым.       Тэхён не хочет, чтобы его смысл был таким: паразитирующим на нём самом, вытягивающим силы, мучительным. Но почему его выбор себя кажется ему теперь неверным? Почему, несмотря на то, что расставание с Юнги было логичным – Тэхён просто напросто больше не любил его, – он не может перестать видеть ошибку даже в этом… С Юнги тоже было сложно, у Юнги тоже были свои травмы, с которыми Тэхён не способен был совладать.       Теперь Тэхён тоже состоит из травм, с которыми он не способен совладать.       Но, может быть…       Небо уже затягивает полупрозрачными сумерками, когда взгляд Тэхёна цепляется за что-то внезапно живое в этом сером, пустом, неэмпатичным к его кровоточащим ранам мире. У края тротуара он замечает парня… парня с мольбертом. Парня с мольбертом и голой мольбой в больших чёрных глазах. Чёрных, но таких тёплых, открытых, ясных. Парень смотрит прямо на него, на Тэхёна. И Тэхёну он кажется не таким сломленным, Тэхёну он кажется чистым; Тэхён не хочет его запятнать собой; его белую футболку, его светло-бежевый кардиган, его голубые джинсы. Такие голубые, каким бывает небо в нестерпимо солнечную погоду; таким, каким Тэхён это небо когда-то помнил.       Тэхён торопливо отворачивается, торопливо отходит прочь. То, что он увидел, не для него. То, что он увидел, ковыряется небрежно сточенными ногтями где-то внутри, тянет обернуться, отпечатывается ощутимо между лопаток, будто его пробило навылет чем-то фантомно-реальным.       И Тэхён резко сруливает со своего бессмысленного маршрута; он идёт обратно, его шаг скорый, он преодолевает эти несколько метров с таким желанием, с таким устремлением, и впервые стук подошв его кроссовок о подбитые камни тротуара кажется наполненным смыслом.       Парень смотрит. Смотрит на него. У него меж пальцев зажат карандаш, возле ног покоится чёрно-красная спортивная сумка, в волосах путается ветер. Ветер с примесью запаха булочек из ближайшего кафе, с примесью сеульской загазованности, с примесью чьих-то едких женских духов. Тэхён больше не чувствует себя в вакууме; он способен дышать, ощущать, воспринимать. Он воспринимает глаза, напротив которых застывает в нерешительности, за своё незаслуженно спасение.       Парень тоже выглядит растерянным. Но он вдруг подбирается, вдруг касается карандашом мольберта (по крайней мере, Тэхёну так кажется, так как его ладонь пропадет за деревянной рамой), упрямо поджимает губы с застывшей на них отслоившейся кожицей, и вдруг говорит.       И Тэхён слышит.       – Можно я тебя нарисую?       Парень заводит свободную руку за спину, слегка наклоняется и поднимает в воздух раскладной стул, который ставит рядом с собой. На этот же стул он кивает своими пушистыми, слегка растрёпанными, тёмными кудрями.       Никто никогда не предлагал Тэхёну нарисовать его. Никто никогда так не цеплял Тэхёна одним только взглядом. Никто не смотрел… Нет, вот так: словно он, Тэхён, очень нужен сейчас одному конкретному человеку, на него уже смотрели. И если Тэхён не нужен себе, но может сгодиться кому-то ещё, то… почему бы не сделать эти три шага и не сесть на этот стул?       Тэхён без слов подходит, подходит так, словно ему больно передвигаться, но он всё равно заставляет себя двигаться. Двигаться, возможно, вперёд.       Под Тэхёном прогибается мягко натянутая ткань стула. Парень, отследив, отсняв, отсканировав все его движения, вдруг несмело улыбается ему одним краешком губ, – до щемящего искренне, – и тихо роняет: “Спасибо”.       Тэхён не хочет выглядеть как человек, которого заставили, и он пытается сказать что-нибудь, что могло бы натолкнуть этого парня на мысль, что он тут по своей воле, но в голове стоит лишь бесконечный шум. И, наконец, спустя несколько секунд, по ощущениям замедлившихся до состояния полного замерзания молекул, Тэхён выталкивает из себя:       – Я позирую впервые.       И его голос звучит так неотёсанно, подкрипловато, слишком загнанно в грудь. Он не ожидал, что заговорит с кем-то сегодня.       Парень одаривает его понимающим взглядом. Всё ещё ужасно тёплым, настолько тёплым, что хочется эту теплоту вшить себе под кожу, приложить туда, где болит, туда, где болезненно пульсирует, туда, где уже так давно никто не касался.       – Просто… посиди так немного. И повернись ко мне слегка.       Тэхён делает так, как его просят: разворачивает колени так, что, будь он к этому парню непозволительно близко, они упёрлись бы чашечками ему в бедро. Парень награждает его лёгким кивком, закладывает за уши длинные пряди чёлки, перехватывает карандаш в пальцах поудобнее и поворачивается к мольберту, а спустя пару мгновений – снова смотрит на Тэхёна. И так… до невозможного часто.       Тэхён понимает, что начинает слегка краснеть; в него так внимательно, так изучающе всматриваются, будто у него на лице есть ещё что-то, помимо просто глаз, просто носа и просто губ. Будто этот парень находит там что-то своё; что-то, что он и хочет нарисовать, запечатлеть на бумаге. Каждый раз, когда ему заглядывают в глаза, у Тэхёна внутри вспыхивают разноцветные фейерверки. И в один из моментов он не выдерживает. Он принимается рассматривать руки парня, которые легко порхают над мольбертом, и практически молится, чтобы тот не сказал…       – Посмотри на меня, пожалуйста.       И Тэхён смотрит. Он резко стреляет взглядом вверх, и его простреливает снова, снова навылет, эта невыносимая, эта красивая, эта блестящая огоньками зажёгшихся фонарей чернота.       Снова тихое “спасибо”.       Это “спасибо” будет звучать у Тэхёна вместо колыбельной перед сном. И он будет слушать не своё подбито бьющееся сердце, а на повторе слышать только “спасибо”.       “Спасибо, что всё ещё живёшь”.       Тэхён силится держать глаза открытыми, потому что их вдруг начинает щипать от слёз, и он боится, что если хоть раз моргнёт, – по его щекам потекут мокрые солёные дорожки. Он не собирается собирался плакать: предательская слезинка срывается с ресниц, и Тэхён пугается… Он пугается того, как преображается испытывающая его выдержку чернота: она теперь тревожная, она переживающая и так глубоко заглядывающая под кожу.       – Ты… с тобой…       Парень сбит с толку, он сбит со слов и не знает, как должен реагировать и что ему следует говорить. Тэхён роняет на глаза чёлку, промакивает пальцем влагу и… пытается улыбнуться.       – Всё нормально, я просто… день выдался сложный.       Врёт.       – Я тебя задерживаю? Прости, я…       – Нет, нет, – Тэхён очень убедительно машет головой, – не задерживаешь. Мне лучше. Мне лучше сейчас.       “С тобой” застревает невысказанным где-то в горле.       Парень смотрит на него с толикой неверия, но всё же касается карандашом бумаги… правда, его движения больше не такие лёгкие, скорее, угловатые, боязливые.       – Возможно, я сейчас на себя много беру, и ты, естественно, можешь отказаться. Ты можешь даже встать сейчас же и уйти, но… знаешь, говорят, что, когда тебя что-то тревожит, высказаться незнакомому человеку легче.       Тэхёну перебивает дыхание, и он широко распахивает глаза. Он действительно расслышал правильно? Ему предлагают поделиться тем, что лежит на душе? И его готовы слушать? Только его? Искренне?       Не потому что общались какое-то время, не потому, что играют в дружбу, а в дружбе вроде как принято слушать того, с кем ты дружишь… А потому что… просто так. Потому что их столкнул случай на этой усыпанной прохожими дороге, забитой вечерними машинами, утыканной плотно притирающимися углами магазинами и кафе.       Тэхён до боли закусывает губу, чтобы не расплакаться снова. Он с трудом проглатывает сдавивший горло ком.       – Я не думаю, что сумею уложить свою историю даже в подобие короткого рассказа.       Парень переводит на него взгляд, – не такой, какой он кидал, когда срисовывал черты его лица, а такой, словно он этим взглядом пытается передать какое-то немое послание.       – Можешь поделиться только самым основным. Опять же, если ты хочешь. Я не настаиваю. Мне достаточно и того, что ты согласился на мою просьбу.       Тэхён сжимает в кулаке подол своей рубашки.       – Мне тоже достаточно того, что ты предложил мне. Я чувствую себя… я чувствую себя не таким одиноким, как прежде. Как чувствовал до того момента, пока ты не сказал, что хочешь нарисовать меня, – Тэхён под конец скатывается в шёпот и усилием воли заставляет себя смотреть на парня; борется со жгучим желанием посмотреть вниз.       Слишком откровенно. Для пары минут… даже не знакомства, а… присутствия в личных пространствах друг друга.       – Я рад, – говорит вдруг парень и улыбается. Улыбается широко, растягивает губы вокруг ровных зубов. – Если я смог хотя бы немного помочь тебе, то я рад.       Тэхён хочет спросить: “почему? зачем? почему ты говоришь так, словно ты знал, что мне нужна помощь?”       “Именно твоя помощь?”       Но он не успевает сказать что-либо ещё; он слышит бодрое “готово” и видит, как парень снимает с мольберта упругую бумагу и… протягивает её… протягивает Тэхёну.       – Моя благодарность за то, что согласился позировать.       Тэхён непослушными пальцами принимает в руки бумагу, на которой запечатлён его портрет, и… И он в этот раз даже не сдерживает слёз, даже не успевает подумать о том, что плакать вот так, прямо в две дорожки по щекам, при всех, на этой оживлённой, на этой шумной, залитой оранжевым улице, перед совершенно незнакомым ему человеком по меньшей мере неприлично. Тэхёну не важно, что подумает о нём весь мир; мир, которому он давно не нужен. Тэхён не может поверить, что человек, которого он угадывает в карандашных линиях, – это он сам. Это он. Это он, и он улыбается. Улыбается практически незаметно – губами, и очень весомо, очень явственно, очень чётко – глазами. Он не мог выглядеть так. У него должно быть в корне другое лицо, лицо человека, который потерял всё. Но у него лицо того, кто смог многое обрести.       И, возможно, возможно, возможно, это и правда так.       Он не сразу замечает шевеление рядом с собой: парень начинает собираться. Одной рукой подхватывает сумку и мольберт, на другую цепляет свой раскладной стул. Тэхён подскакивает на ноги так, будто вспомнил о чём-то важном и совершенно неотложном. Он с удивлением наблюдает за тем, как второй раскладной стул повисает у парня на предплечье. Как он это всё…       – Как ты это всё донесёшь?       Тэхён готов вызываться помочь. Готов как никогда.       Парень по-доброму усмехается.       – Я живу в соседнем доме.       – О…       Им, видимо, нужно прощаться. Тэхён не сможет задержаться с ним подольше, не сможет проводить, не сможет ещё раз поблагодарить. Он не сможет этого человека не отпустить. Потому что Тэхён вдруг не представляет, как ему жить теперь, после того, как обрёл что-то необъяснимое в глазах напротив, которые всё ещё выглядят как спасение.       Как спасение, которое просачивается между его ладоней и стекает к ногам.       Неумолимо.       – Был рад встрече с тобой, – парень кивает ему на прощание, всё с той же тихой улыбкой на губах, и разворачивается. И неспешным шагом удаляется вниз по тротуару.       Тэхён смотрит ему в спину, смотрит на его покачивающийся при ходьбе светло-бежевый кардиган и пытается научиться заново дышать. Дышать без этого парня, дышать в своём привычно-ненавистном вакууме.       Тэхён неосознанно, машинально словно, вытягивает перед собой свой портрет, всматривается придирчиво в себя, пытается этого себя, выписанного умелой, талантливой рукой на бумаге, найти в себе, но находит внезапно… находит другое.       Находит внизу лёгкими штрихами отпечатанный номер. Номер телефона.       И Тэхён перестаёт учиться заново дышать в своём вакууме. Он больше не помнит, как это. Он больше не представляет, как это. Он больше не хочет знать. Потому что он знает другое – он знает теперь, как дышать, когда подпрыгивающими пальцами заносит в телефонную книгу цифры, что важнее кислорода и имя, которое под цифрами, что важнее этого мира, этого неба и этой пустой жизни.       У Тэхёна обещает быть новая, наполненная жизнь.       И эта жизнь зовётся так просто и так изящно: “Чон Чонгук”.