Лекарство от тревоги

      Сидишь, завернувшись в полотенце под бешено палящим солнцем, шорты и рубашку снимать не стал. Кицураги с Дюбуа плещутся рядом с берегом, что только делают в этом лягушатнике, Торсон и Маклейн меряются хуями — кто быстрее доплывет до буйка.  — Жан! Иди к нам! — окликает тебя бывший напарник. Морщишь нос, приставляя ко лбу ладонь как козырёк.             Вот уже третий месяц ты не чувствуешь ничего. Ничего, включая голод и боль, ты проверял, поэтому до сих пор в рубашке. Приходишь домой, падаешь животом на кровать, не раздеваясь — какой смысл, завтра всё равно одеваться. Лениво ползёт мысль, что нужно поесть, иначе упадёшь в обморок, как в прошлую пятницу. Открываешь холодильник и ешь прямо оттуда, руками. Макароны, покрытые чем-то склизким и жирным. Не чувствуешь ни вкуса, ни отвращения.       Лишь одна мысль доставляет удовольствие и облегчение.       Дюбуа больше не пьёт, а значит не нуждается в услугах няньки, а если бы и нуждался, Кицураги легко справится с этой задачей. Как и любой другой.             Да пошли они все.       Проверяешь пистолет. И как психиатр только допустил тебя до работы? Пишешь записку, оставляя на кухонном столе. От банальности сухих корявых слов тошнит. Топчешься на пороге, в последний раз оглядывая квартиру. Вздыхаешь, не видя в этом смысла. Но ты ни в чём его не видишь. Идёшь к реке, жалеешь, что недалеко, было бы приятно прогуляться напоследок. Боишься передумать.       Та же река, где в прошлые выходные ваш отдел устраивал пикники и купался. Присматриваешься. Кто-то возле буйка. Кривишься, чертыхаясь под нос. Придётся ждать, пока уйдет. Стоишь на мосту, глядя на мутное отражение. Пловец что-то долго не выныривает, рекорд решил поставить? Хмуришься, вглядываясь. Бледное лицо, показавшееся над водой и тут же исчезнувшее, кажется тебе смутно знакомым.             Чёрт, да он же тонет.       Скидываешь обувь, штаны с прячущимся в кармане пистолетом, рубашку стягиваешь через голову. Ныряешь. Всегда хорошо плавал. Широкими гребками сокращаешь расстояние. Вода ласково лижет поцарапанный живот. Адреналин стреляет в кровь. Пару раз сам уходишь под воду, глотая её, мутную, должно быть, воняющую тиной. Запаха тоже не чувствуешь. Легкие горят, мышцы работают слаженно. Чёртов ныряльщик держится за красно-белый буёк. Догадался, идиот ебаный. Хватаешь незадачливого пловца поперек туловища, он не сопротивляется. Это хорошо, иначе запланированное соло стало бы дуэтом. И что в воду полез? Из-за него такой день накрылся…       Вытаскиваешь на берег, дыша и отплёвываясь. Дышит, слава Светочам, делать искусственное дыхание незнакомым мужчинам душа сегодня что-то не лежит. — Жан, — слышится слабый голос. — Чёрт, Кицураги? — узнаёшь, моргая. Он без очков, да и никогда бы ты не подумал, что всегда рациональный лейтенант стал бы тонуть, как последний болван. — Нахуя? — только и способен выдавить ты, выплёвывая остатки Эсперенс на грязный песок.  — Хотел плавать научиться.  — И как, научился? Думал, в сорок первый наконец-то нормального прислали, спасибо, у нас и своих придурков хватает, — натягиваешь одежду на мокрое тело. Пистолет, оттягивающий карман, кажется до странности тяжёлым. Молчит.  — Пойдём пожрём, — выдыхаешь, подавая Кицураги руку. — С меня пельмени и кипяток.       Войдя на кухню, вспоминаешь о записке. Хватаешь её со стола, быстро комкаешь и суёшь в карман. — Что это? — Ким, вошедший следом, удивленно поднимает бровь. — Уже ничего, — бросаешь ты, отворачиваясь от пристального взгляда из-под стекол очков. — Не пригодилось.       С улицы пахнет сиренью.