Вольность

Российская Империя был такой… У Пруссии не находилось слов. Он не знал столько матов. Тут разве что на русском, но Пруссия этот язык не использовал из принципа, хоть и выучил его давно и надолго. В памяти отпечатались навсегда причины этого, но иногда с губ все равно срывалось что-то такое — невыносимо неправильное, в отличие от родного немецкого. Только русские звали их народы немцами. «Немыми». Австрию, Германию, его самого. Он в бессилии стиснул зубы от злости, а потом рассмеялся сумасшедше, когда только узнал об этом. Эти русские сами не понимают, что говорят. И сами не понимают своей силы. Оно же и к лучшему. Трудно было называть его Империей. В нем императорского-то и было только гонору, но и его с лихвой хватало. Пруссия натерпелся его по самую макушку, уже тошнило. Черные волосы, заплетенные в длинную косицу почти до самого пола, теплая одежда, чем-то напоминающая одежду вульгарного Франции — это Российская Империя. Пруссии нравилось смеяться над ним и над его детским наивным восхищением безвкусным французом. Нравилось наблюдать за тем, как щеки его багровеют от злости только лишь из-за упреков в излишнем подражании кумиру. Но отчего-то не всегда. Было что-то такое, что Пруссию в этом цепляло. Задевало, можно сказать. И что он нашел в этом Франции?.. Его желтые глаза словно смотрели сквозь душу и оседали на дне ее морозной корочкой, вечным льдом, который никогда не растает и навсегда останется внутри, хранимый сосудистой системой. Он немного подмораживает, напоминает о себе иногда и странно греет. Хотя вроде бы лед греть точно не должен. Или только кажется, что лед? Когда его в первый раз целуют, Пруссия понимает, что Россия что угодно, только не лед. Скорее, раскаленная лава. Как можно быть настолько обжигающе-горячим, Пруссия не знает. Но надеется что не сгорит в этом адском пламени. Тогда Россия выглядит подавленно. Франция напал на него, сложные времена. Наверное, тяжело переживать это, и наверное, он ищет у Пруссии утешения. Только вот Пруссия худший вариант из всех, у кого можно это утешение просить. Тем не менее, он старается его России дать. Как может и умеет. Россия был таким беззащитным в этот момент. Он наклонялся к Пруссии немного, чтобы можно было целоваться, прикрывал свои остро-желтые и отчего-то мокрые глаза. Его губы были теплыми и приятными, Пруссии даже нравилось прикасаться к ним своими губами. Это было странно — ему мало с кем нравилось целоваться вообще, он мало кому позволял прикоснуться к себе настолько близким и личным образом безо всякого на то спросу. А тут даже не оттолкнул. Это было просто соприкосновение губ — ничего большего. Никаких языков, как любил тот же Франция. Но все равно внутри что-то замирало, растрескивалось в труху, оседало льдом, который и не лед совсем, а лава. Сладкая, тягучая лава. — Прошу прощения за мою вольность, которую я позволил при нашей прошлой встрече, — и снова лед. Холодный, замораживающий внутренности. У Пруссии непонятно почему, в груди колет. Легонечко, он бы и не заметил даже, если бы еще и не ныло при этом. Так противно, невыносимо. «Вольность». Вот, значит, что это было. — Ничего страшного. Я тоже поступил слишком… Пошло, — Пруссия острозубо и нагло улыбнулся. Россия ничего не сказал — так и остался застывшим ледяной статуей, но Пруссия-то абсолютно точно видел, как в его глазах что-то надломилось, как в собственных глазах Пруссии надломилось что-то от слова «вольность». Хотелось сделать как можно больнее в ответ. А может, Россия хотел позволить себе эту самую «вольность», на волю хотел, только кто же его отпустит? Второй поцелуй произошел во время революции. Революции в России. Пруссия не знал, как его понесло туда и зачем, не знал причин, не понимал своих желаний. Просто на душе было неспокойно. Они воевали по разные стороны баррикад, но Россия исчез посередине боя, так его и не завершив. Фигурально выражаясь, конечно же. От этого Пруссии было тревожно. Хотя и в собственной стране волнения не улеглись еще, какое ему до русского дело?.. Революция была кровавой. Настолько, что Пруссия, только вышедший из состояния полной апатии, чуть вновь в не окунулся в нее с головой. Но этого ему удалось избежать — уж больно не хотелось очередной депрессии среди собственного народа, и так находящегося в ужасно шатком состоянии. Когда он нашел Российскую Империю, тот уже кардинально преобразился. Не только морально, но и физически. Ранее черные волосы поседели, став абсолютно белыми. Пруссия первый раз увидел его ночью, и волосы России, казалось, отливали серебром. На них неотвратимо падал свет луны, которого Россия тщательно избегал. Он прятался. От Союза — знал, что тот придет убить его. И выживет ли он после этого, будет ли возможность перерождения — большой вопрос. Союз куда младше и безумнее их обоих, даже самого Пруссии. Он не знал, как и от кого Россия смог на свет породить подобное дитя, но подозревал, что он подцепил его еще от Франции, который страдал такими вот «детьми» уже не один десяток лет. И непонятно было — этот тот же Франция, что был совсем недавно, или нет? Вероятно, тот иногда мог не справиться с конкуренцией, и «злобный брат-близнец» перехватывал власть в свои руки. А как по-родительски смеется Франция, когда его колонии устраивают революции каждые пять минут… Союз был жесток. Порожденный гневом не столько народа, сколько внутренними переживаниями и критически настроенной властью отдельных личностей. Пруссия знал, да и сам Россия знал наверняка — когда страна воюет — неважно, с кем, и по какой причине, внутренние конфликты устраивать нельзя. Нельзя противиться власти в открытую, выплескивать весь этот мусор, заражать им остальных. После, когда страна восстановится — пожалуйста. Сколько угодно предъявлений и претензий. Но в тяжелый период — никогда. Иначе страна может не пережить. Россия и не пережил. Пусть флаг у него сменился раньше, внешне преобразился он только сейчас. Глаза вместо привычной желтизны поглощали пронзительно-синим, но взгляд остался все таким же острым. Невыносимо острым. — Ты умрешь, — ровно замечает Пруссия. Россия в это же время моет посуду. Сам, руками. Было бы забавно увидеть реакцию Союза на это, ведь тот убежден, что его так называемый отец хрустальный, и ничего своими руками сделать не сможет. Ха-ха три раза. Россия и полы моет, и коров доет. Потому что он воплощение всей страны, а не отдельных ее слоев населения. Впрочем, к чужим предубеждениям ему не привыкать. Все-таки, он удивляет Пруссию слишком часто, чтобы тот мог просто не обращать внимания на факт наличия у него особого склада ума. — Я знаю, — так же ровно отвечает Российская… Уже не Империя. — Но ты последний, кого это должно волновать. — Я знаю, — соглашается Пруссия. — Но волнует. Россия вздохнул, вытирая руки полотенцем, развернулся к Пруссии, сидящему за столом. — Тот случай… Не нес в себе ничего серьезного, — замечает Россия. Он щурится, а у Пруссии внутри все замирает. — Какой случай? — улыбается он. — Ничего не было. У России в глазах смятение, пусть и выглядит он как каменная статуя. Пруссия за долгие годы их знакомства научился отличать даже крохотные оттенки его эмоций. Он встает из-за стола, медленно подходит, как хищный зверь, уже видя в глазах своей жертвы обречение. Россия всегда знал, что Пруссия ему его «вольность» так просто не простит. Россия был выше, и это было несколько… Неудобно. Особенно — целоваться. Губы у России были все такими же мягкими и теплыми. Внутри будто зажегся свет, и лед, сковывающий до этого едва бившееся сердце, плавился, заставляя стучать все внутри грудной клетки с бешеной скоростью. Россия пах хвоей и еще чем-то неуловимым, терпким и одновременно с этим сладким, как он сам. Страны подвержены порокам простых людей. Но это не объясняет, почему у Пруссии в паху так тяжело и сладко, почему внутри все скручивается в тугую спираль, заставляя не хотеть трахнуть — хотеть отлюбить. Хотя кто еще кого отлюбит… Пруссия только надеялся, что в первый раз ему позволят поверховодить, а любить будет он, а не его. Крики и выстрелы неподалеку напомнили, что первого раза вообще может не быть. Но Пруссия еще не вернулся в реальность. Это стало причиной того самого непоправимого, за что Пруссия корил себя потом долгое время в течение многих лет. У Союза глаза были дикие, огненные, страшные. Пруссия боялся дышать. А потом случился последний выстрел, который отдался в голове гулким эхом и звучит там до сих пор, когда Пруссия вспоминает об этом. Россия упал. В груди у него была сквозная дырка. Мир Пруссии на глазах обрушился и умер в страшной агонии. Было плохо. Было ужасно. Было отвратительно, невыносимо, плохо… Союз, конечно же, просто вышвырнул его из страны, и больше о внутриполитических делах России Пруссия не слышал. Точнее, слышал, но всегда мельком — игнорировал. Потому что Россия умер. Потому что России больше не было. Какого же было его удивление, когда на одну из политических встреч с Германией Союз привел и своих… Детей, если это можно так назвать. Все они его были очевидно старше и очевидно опытней. Они старались удерживать его в рамках, но он был вспыльчивый, самовольный и упрямый осел. Впоследствии Пруссия только так его и называл. Он терпеть не мог этого кретина. Он был бездушный, порожденный насилием и способный только на насилие. Поразительно, что во всей этой проповеди за идеальное равное общество только русские дошли настолько далеко. И сколько же они утянули за собой других… У Германии были те же проблемы, что и у России — Третий Рейх, его отец, созданный им же, как бы неадекватно это не звучало, вел себя излишне агрессивно, пусть и агрессия эта была во многом обоснована. Обоснована, но не оправдана. Они с Союзом были прямо два сапога пара. Перерыкивались, как животные, Германия с Россией за их спинами только глаза театрально закатывали. Пруссия бы тоже закатил, но не мог — не солидно. Когда он первый раз Россию после смерти увидел — обомлел. Вроде он, а вроде и нет. Россия только смотрел на него своими синими глазами, и казалось — равнодушно. Но Пруссия, все-таки, слишком хорошо его знал. Они не говорили. Не оставались наедине даже ни разу. Только смотрели, каждый украдкой, исподтишка. Будто нельзя, будто запрещал кто-то. А ведь смотреть хотелось — до рези в глазах, и от чужого пойманного мимолетного взгляда внутри была сумасводящая буря. Но они не какие-нибудь там малолетки. Поэтому — ничего не происходило. Ничего и не могло происходить. И Пруссия после об этом страшно жалел. Потому что случилась война. Он помнил, как Германия и Рейх стали синхронно безумны. Они сходили с ума, и тянули Пруссию за собой. В конце концов, он влился, закрывая глаза на то, что творилось на самом деле. Он просто не хотел ничего видеть, и был, как следствие, слеп. Россия с Союзом синхронизировались примерно так же, как Германия с Рейхом. Пруссия имел честь с первых рядов наблюдать эту кровавую бойню. Зрелище было хоть и ужасное, но впечатляющее. Как столкновение двух танков — неминуемо ведущее к погибели обеих сторон. Все-таки, не было ни у британцев, ни у французов такой поразительной силы воли. Поэтому они стали такими слабыми соперниками, хотя фюрер, Пруссия должен признать, был гениален. «Совести нет. Ее придумали евреи». И отвратителен настолько же, насколько гениален. Хотя Сталин не то чтобы был лучше — куча убитого лишь за подозрение собственного народа тому подтверждение. Хотя его это народ или не его, еще большой вопрос — сам-то Сталин был грузином. Рейх с Германией и Россия с Союзом взаимодействовали слишком синхронно, чтобы не быть при этом близкими в том самом интимном и пошлом смысле. Про Германию с Рейхом Пруссия все знал — те были близки настолько сильно, насколько это вообще возможно. Проще говоря, ебались в перерывах между боями и пытками. Все у них было всегда вместе, Германия слишком впустил дрянного паразита в свое сердце, но это не значит, что он был пешкой. Нет, как раз наоборот. Пруссия знал, что будет потом — просто Рейх будет платить по счетам за все грехи, а Германия выйдет чистеньким из этого дерьма. Почти чистеньким. Про Союза с Россией Пруссия не знал ничего. Хотелось знать и не знать одновременно, до боли под ребрами, было у них чего, или нет. Хотя, конечно, было. Это и так очевидно. И Пруссия, словив себя в очередной раз на этой мысли, проклинает себя за то, что внутри теплится робкая надежда. Которая после ломается с ужасающим хрустом, как ломается какая-нибудь важная кость. Пруссия, прошедший две мировые войны, помнит и знает, как отдается эхом в воспаленном мозгу этот ужасающий хруст. У него внутри кровавое месиво. По заслугам получили все, не только Рейх. Германию разделили. Пруссии впечаталась в память мерзкая улыбка США и каменное лицо Союза. В тот момент он ненавидел их обоих. Невыносимо было смотреть как брата, его брата, пусть и безумного, разделяют насильно на части. Рейха вместе с ГДР и самим Пруссией отдали Союзу. Ах да. Теперь Пруссия область. Калининград, или вроде того. Россия с Союзом любились везде, где только могли, а Пруссия смотрел. Внутри болезненно тянуло, а он упрямо продолжал, не смея оторвать взгляд — это его персональное наказание за все грехи. Союз был главным, но иногда Россия был главнее, ведь именно он был центральной страной, основой Союза, вокруг которой скучковались или присоединились насильно другие страны. Пруссия чувствовал пульсацию их сердец постоянно, потому что был их частью. Союз к нему относился равнодушно, ГДР считал ребенком, хотя тот был куда его старше, а Рейха муштровал в хвост и в гриву. Экс-Пруссии было нормально. Кёнигсберг все устраивало, но он отчаянно отказывался звать себя Калининградом. Привередничал, упрямился не хуже Союза иногда, а подчас мог его поставить на место и переспорить, но только не при России. Тогда он сразу как-то терялся, становился меньше в размерах и под пристальным взглядом чужих пронзительно-синих глаз сбегал куда-нибудь подальше, лишь бы не видеть чужих ласковых объятий и не слышать ранящих ножом насквозь стонов. Вскоре Пруссия начал замечать, что Союз с Россией друг к другу несколько… Охладели. Союз стал жестче и грубее по отношению к Рейху, даже до потери сознания того доводил, Россия же стал более замкнутым, закрытым. Однажды Союз бушевал особенно сильно. Он исхлестал Рейху плетью всю спину до крови, не позволяя при этом даже выдохнуть — тогда он бил особенно сильно. — Ты тварь, — рычал Союз шепотом. Пруссия видел, как разум утекал из него по крупицам. Он не хотел делать этого, совсем не хотел — когда-то Пруссия видел и доброго, солнечного Союза, который радовался солнцу и трудился. Но война искалечила его. Он слишком хрупок и нестабилен, как все, рожденное насилием. Еще и Россия в нем так явно разочаровался, что не стоит подбирать и слов — и так все видно невооруженным взглядом. Союз не чувствует поддержки своей основы и медленно и верно разваливается. — Ты не меньшая тварь, — отвечал Рейх упрямо. Пруссию всегда поражала его сила воли. Союз хлестал сильнее и отчаяннее, наступая ботинком на чужое горло, наблюдая, как Рейх булькает кровью, отхаркивает целые сосуды наружу и смеется. У Пруссии не было сил на это смотреть. ГДР не выдержал уже на сотом ударе этой безумной пытки. Пруссия не успел его остановить, не успел ничего предпринять, как ГДР закрыл спину Рейха своей. СССР по инерции сделал еще несколько ударов, а потом остановился. Установилась гробовая тишина, только сочилась кровь сквозь порванную рубашку Германии и Рейх задушено дышал. Пруссия наблюдал за лицом Союза, не моргая. Оно было каменным. — Отойди, ГДР, — предупреждающе сказал он. — Нет, — в голосе «ребенка» не слышно было даже слез. Он был твердым и взрослым, взвешенным. — Бей меня вместо него. Мы оба виноваты. Но я — больше. Я просто использовал его. Россия, сидевший до этого в углу камеры в удобном кресле и читавший книгу, поднял глаза на него. — Это и так очевидно, — заметил он. Союз нахмурился. — Как то, что я использовал Союза, — добавил он. На лице обычно холодного Союза промелькнуло такое количество эмоций, что Пруссия подивился. Вот что называется — статуя с острова Пасхи. — Высшим наказанием для тебя, Германия, является то, что ты видишь его мучения. — Раскрываешь карты, значит? — фыркнул ГДР. А лицо Союза вновь стало непроницаемым. Почти. Пруссия даже посочувствовал ему немного. — Ты сделал это первым, — произнес Россия медленно. На Союза он не смотрел. — Да и не то чтобы они были от кого-то скрыты. — Только от ваших пешек, — смеется Пруссия из своего сырого угла. Да, он всегда все знал, потому и не боялся ставить на место и Союза, и Рейха. Хотя последнего ставить на место больше не было нужды — тот, напоровшись пару раз на зубы Пруссии во время войны, приставать перестал. — Они такие милашки, когда узнают о предательстве своих самых близких людей, правда?.. Он смеется. Он считал бы себя самым сумасшедшим в комнате, если бы не знал, что остальные сошли с ума еще раньше. — Но вам обоим все равно, — замечает Пруссия будто бы сам себе, раскачиваясь из стороны в сторону. Все границы в его разуме уже давно окончательно стерлись. — Для этого были причины, — равнодушно произносит Германия, и Пруссия боковым зрением улавливает, как Рейх под ним дергается. — Не понимаю, почему я должен оправдываться, — невозмутимо замечает Россия, снова утыкаясь в свою книгу. У Союза плетка выпадает из рук. — Может, потому что ты предал меня? — шепчет он, но Россия слышит. — Я никогда не предавал тебя, потому что всегда был только за себя. Твое существование — одна огромная ошибка, как и существование Рейха, впрочем. Вы — лишь периоды, а мы с Германией — тысячелетнее наследие предков. Лицо Союза потемнело. — Ты так мстишь мне за свою смерть? — спрашивает он хрипло. Россия равнодушно молчит. — Это за все те разы, что мы были несчастливы в других мирах из-за тебя, — отвечает он наконец непонятно. — Извини. Не в этот раз. Повисло молчание. Каждый думал о чем-то своем. Пруссия качался в своем углу. Так-то, в этой камере жил только Рейх, но он сам должен был обязательно присутствовать при пытках. Союзу зачем-то это было надо, хоть особой привязанности он к Рейху не испытывал. Зато кололо в груди от того, как страдал Германия, на присутствии которого настоял сам Россия. Причина этого выяснилась только что. — Мы уходим, псина, — приказал вдруг Союз, пнув Рейха. Тот, как ни странно, молча послушался, спихнув с себя Германию. Тот изображал искреннюю подавленность, но даже Рейх знал цену этим маскам, поэтому не обратил не малейшего внимания. А стоило бы. Когда они вышли и шаги их окончательно стихли, Россия сказал: — Проследишь, чтобы не впутались во что-нибудь, и можешь творить что хочешь, хоть соврати обоих, мне все равно, — Германия кивнул, даже не улыбнувшись, и вышел. Не воспринял же он последнюю фразу России как руководство к действию?.. Россия перелистнул страницу книги и вперился наверняка красными от усталости глазами в строчки. — И стоило оно того? — спросил Пруссия, ни на что не надеясь. — Да, мой дорогой. Стоило, — Россия перевел усталый и какой-то слишком человеческий взгляд на него. — Вставай. И приведи себя в порядок. Совсем диким стал, это невыносимо. Выглядишь, как уличное отребье. — Я знаю, — улыбается Пруссия. Все комфортные условия всегда были предоставлены, но ему было слишком лень держать лицо и даже менять одежду. Кому это тут нужно? Ему самому — уж точно нет. — Я не хочу, чтобы у меня в постели воняло, как от помойки, — морщится Россия. Пруссия не сразу осознает сказанное. — Что? — глупо переспрашивает он. — Что ты сказал? — Еще и глухой, замечательно, — буркнул Россия. — Что слышал. Я наконец могу позволить себе свою «вольность». Если моя вольность еще не передумала. — С чего бы вдруг? — не мог поверить Экс-Пруссия. Он знал, что Россия ничего не делает просто так. Вспышка эмоций заставила его вскочить на ноги, Россия тоже поднялся, смотря на него сверху вниз. — Твоя вольность только что забрала псину и свалила! Он до сих пор не понимал, насколько ему на самом деле было больно от отношений Союза и России. — Это ничего не значило, — медленно выговаривает Россия. — Тогда то, что было между нами, не значимо тем более, — ехидно и болезненно выговаривает Пруссия. Почти кричит. Едва сдерживается. — Правда? — Россия улыбается. Пруссия впервые за столько времени видит его улыбку. Оказалось, он забыл какой она может быть светлой, нежной и доброй только для него одного. — Тогда почему тебе так больно сейчас? Почему ты ревнуешь, милый? — Я тебе не милый! — срывается Пруссия на оглушительный крик. Россия делает шаг к нему, он пытается отодвинуться назад, но упирается спиной в стену. — Думаешь, можно просто так взять и… — И что? — Россия наклоняется, дышит ему в щеку. Он невыносимо близко, внутри колет, взрывается, Пруссия отворачивается, прячет свои губы от его губ в детской попытке хоть что-то доказать своим сопротивлением, но Россия все равно одерживает победу. Внутри взрывается сверхновая, распадаясь на сотни миллиардов бабочек, когда Россия нежно раскрывает его рот языком, смыкая их губы, проникает внутрь, оглаживает там все, сливается с языком Пруссии в стремительном страстном танце. И Пруссия сдается. В конце концов, России он никогда не мог противиться. Его прижимают к стене все более властно и напористо, он почти подчиняется, но при этом все равно не упускает шанса укусить чужую губу в отместку за нечаянную грубость. Россия ласкает его сладко, нежно, как всегда хотелось им обоим. Берет его, прижимая к холодной стене. От контраста с горячим Россией сзади все это сводило с ума. Он не мог не подчиняться — сущность области требовала слиться с собственной страной, стать единым. Он сдавался, прекращал сопротивление даже мысленно, хотя биться хотелось до последнего выбитого зуба. Он не мог. Это все неправильно. Но почему тогда так хорошо сейчас? — Ох! — он стонет, когда Россия внутри задевает что-то особое. Он зажимает себе рот руками. Нет. Только не так. Когда все заканчивается Россия тащит его наверх, преодолевая все сопротивление со стороны бывшего Пруссии. Россия, непонятно почему, заботится о нем. Заставляет привести себя в порядок, кормит. Хотя зачем делать все это для обычной постельной грелки, которой Пруссия добровольно стал? Он не понимал. Было тоскливо. Еще хуже, чем когда Россия был с Союзом. Тогда у него просто шансов не было, а теперь как будто бы был, но все равно не было — любовниц не любят. С ними только трахаются и жен ждут. А Пруссия наивно хотел, чтобы любили. Только «жена» России все не возвращалась. А тот и не тревожился вообще. Казалось, его волновало только то, поел ли его милый (какое отвратительное русское слово!) Кёнигсберг сегодня. Пруссии ни есть, ни спать не хотелось. И жить, впрочем, тоже. Россия смотрел на него печально своими синими глазами, а Пруссия с каждым разом чувствовал себя все хуже. То ли потому, что противился их связи, в душе с ней несогласный, то ли потому, что сам Россия не особо его принимал как собственную часть. А может, из-за Союза, находящегося сейчас далеко — все-таки, это в первую очередь в его состав Пруссию включили. — Извини, — однажды сказал Россия. — Но у меня не было выбора. Союз, он… — Мне все равно, — отбился от него Пруссия, зажимая уши руками. Он не хотел слышать ничего ни о Союзе, ни о его отношениях с Россией. — Нет, тебе не все равно, — сердился Россия. — К моему сожалению. Послушай… Он обнял его со спины, прижался всем телом, будто закрывая от всего мира, пытаясь успокоить. Пруссия не сопротивлялся — бесполезно. — Это единственный из всех возможных путей, где я с тобой, а не с ним, — шепчет Россия. — Правда. Прости. — Прощаю. У России в глазах двоится. — Прощаю… — Я люблю тебя, — только произносит он. На следующий день они узнают, что Союз распался.