in the still waters of space

Ещё в раннем детстве Ацу любил звезды. Возможно, потому, что они были похожи на что-то светлое, высокое. Возможно, потому, что они напоминали о неизвестных доселе и впредь родителях — почему-то Ацуши был уверен, что в живых их уже нет, что увидеться в будущем им не суждено. А осталось от мамы и папы только одеяло. Одеяло в звёздочку, в которое его завернули перед тем, как отдать в детский дом; одеяло, которое он по сей день помнит и хранит, пахло жженой травой и молоком; одеяло, которое теперь напоминало жалкую тряпочку, но которое он до сих пор трепетно сжимал в руках, которое лежало на отдельной полке как память о родителях. Пусть память не хотела сохранять их лиц и голосов — запах остался. Иногда Ацуши казалось, что звёзды с ним говорят. А если и не с ним, то между собой точно! Перешёптываются о чём-то, хранят свои секреты, тайны… Он не был, как маленькие мальчики, мечтавшие покорить космос, как это сделал Гагарин. Ацуши не мечтал о полетах на ракете, не желал раствориться в мглистой синеве млечного пути, в бесконечных то больших, то малехоньких звёздах. Не мечтал, потому что ощущал себя уже безвозвратно утонувшим в космосе. Лёжа спиной на мягкой, почти шелковой траве, щекочущей при каждом лёгком порыве ночного ветра щиколотки, руки и щеки, разум мальчика полностью забывал о том, что за его ночную шалость ему может попасть, и думал о том, как безгранично небо и как прекрасно сияние звёзд над ним. Иногда, когда летающие светляки пролетели рядом, напоминая издали медленно-медленно падающие звезды, маленький Ацуши заворожённо протягивал свою крохотную ладошку и наблюдал, как жучок с светящимся брюшком садится на руку и смотрит малёхонькими, умненькими глазами. А потом мальчик отпускал жучка с присказкой, как отпускают в полёт божьих коровок, и ложился обратно, отдаваясь блестящей в серебристом бледном свете Луны траве. Любовь к звёздам со временем не прошла, как бывает у многих детей. Конечно, не стало той безумной фанатичности по космическому пространству и его тайнам, и мысли заняли более глубокие, философские мысли, порой печальные и смутные, как молоко, разбавленное водой. Ацуши бродил по своему сознанию, плавал по рекам своих извилин, как ёжик из знаменитой сказки блуждал в тумане, изучал себя и мир. Ответы на все интересующие вопросы были рядом, только руку протяни! — но они тут же растворялись, грустно улыбаясь напоследок и шепча: «Ничего, как-нибудь в другой раз…» И Ацуши ждал. Каждый раз трепетно дожидался этого «другого раза», который мог дать разъяснения на всё. Но вопросов становилось всё больше, а ответы так и не желали появляться.

***

Йокогама — город-порт, и оттого тут по ночам совсем холодает. Плеск волн меланхоличный, тихий, успокаивающий, однако на месте никак не сидится. Рядом с одинокими лодками, рядом с закрытым кафе, где продают днём мороженое и салаты с креветками — нигде нет радости; а тем временем холодает. Ацуши мёрзнет — но ходит по холодному деревянному полу, будто так и надо, совершенно босой. Он весь изранен — но не снаружи, а внутри — и оттого его тоска разливается со скоростью чернил в море, охватывая собой и покрывая иссиня-черной краской добрый, здоровый разум умного, но несчастного человека.

«Несчастного?»

Ацуши отстранённо улыбнулся. Считает ли он себя на самом деле несчастным? Достоин ли он отдыхать, достоин ли так просто ходить по этому, будто бы ничего до этого не происходило? Будто не было тех воспоминаний, битвы с Фицджеральдом, с Портовой Мафией… С Фукучи. Ацуши резко недовольно мотнул головой, садясь на край выступа между лодок и опуская голые ноги в воду. Холодная, аж в судорогу сводит. Но самое то, чтобы унять горячую голову на месте и не менее обжигающую кровь в венах и артериях. Вода никогда не успокаивается. Даже если на первый взгляд она спокойна — через пару мгновений накатит волна и с неприлично громким плеском разобьётся о каменный выступ. Так же и небо никогда не спокойно: хоть одно облачко, хоть одна звезда всегда появится… Ацуши любил эту непостоянность — что воды, что звёзд. Причём непостоянность всегда была статична: никогда не имеешь точного представления о том, когда и где появится новая звезда или куда упадёт старая, но всегда точно знаешь, что это когда-нибудь произойдёт. С людьми всё сложнее. Люди нестатичны и непостоянны одновременно. И сколько бы времени ни прошло, Ацуши никогда не научится полностью понимать людей. В этой способности он безумно завидовал своему наставнику, пусть и без всякого зазрения совести считал его порой абсолютно бескомпромиссным человеком. Впрочем, Ацу думал, что Дазай уже давно знает все о нем — и об этих мыслях тоже наверняка догадался. «Зачем я сюда пришел?» — спрашивал себя Ацуши раз за разом, но так найти ответа и не смог. Что-то его сюда привело, что-то тянуло — но что? Предвидение, судьба? Да нет, бред какой-то. Это что-то внутри, чувство, не дающее Ацуши спокойно спать по ночам и вынуждающее ворочаться по постели в поисках объятий если уж не человека, то одеяла. Страх? Отяжелённая бременем мыслей голова легла на твёрдый, пахнущий морем деревянный покров. Ацуши прикрыл глаза, наблюдая сквозь щёлочки век звезды. Одна, две, три… — Вставай. Простудишься ведь. Раньше Ацуши от этих слов встал бы, как ошпаренный. Сейчас же конечности стали ватными, а руки не слушались, будто их заменили на заполненные соломой мешки. — Ты всегда был таким упрямым, тигр? — Я не… — Ацуши будто током прошибло, когда он услышал, как к нему обратились. — Тигр?.. — Да, ты, ты. Нашёл, где валяться. Вставай. Ацуши не верил. Не мог поверить, что этот голос когда-то снова прозвучит рядом с ним. И уж тем более он не мог признаться себе в том, как он скучал. Ацуши медленно поднял голову, устремил нечитаемый взгляд. Наверное, его обманывают глаза, подумал Ацуши, но таких четких иллюзий просто не существует. — Но… Но ты же… — Да. Я мертв. — прозвучало нещадным приговором в сумраке, и Ацуши поджал губы, рассматривая фигуру перед ним. Акутагава выглядел худее, чем был при жизни. С его плеч спадала белоснежная рубашка с рюшами, открывая вид на почти прозрачные впалые ключицы, а рукава со всё теми же кружевами висели, словно у Пьеро. На нём больше не было того плаща, который он надевал при жизни и который имел собственную душу, собственное имя, потому что был способностью и сущностью Акутагавы. Без плаща он смотрелся «голым». Больше с ним не было Расемона. Он был полностью чист и открыт перед Ацуши, который не мог поверить, что ещё раз однажды вообще увидит Рюноске перед собой живым. Но живым ли? — Что ты тут делаешь? — Всего лишь пришел проведать тебя, — спокойно ответил Акутагава на тихий вопрос Ацуши. Один только бог знает, как ему удалось услышать эту фразу, пусть гавань и стала непозволительно спокойной, будто бы резко отключила все свои звуки. — Честно говоря… Я скучал, тигр. Всхлип застыл где-то в горле, подавляемый одним лишь Божьим словом. Ацуши весь сжался, когда сердце внутри нещадно защипало. — Помнишь, я говорил тебе, что ты слабый? Ацуши молча замотал головой, пытаясь унять поток бесконечных слез. Он пришел поиздеваться? Пришел, чтобы унизить? Вдавить в пол, заставить страдать даже после его смерти? — Я хочу взять свои слова назад. — Замолчи. — резко прервал его Ацуши. Акутагава покорно склонил голову и расслабил плечи — вот он, свободный, пустой, мёртвый. Беззащитный и безоружный, но уже, мать его, убитый. — Замолчи, замолчи, замолчи! Даже эхо не откликнулось, когда Ацуши кричал и повторял в забвении одно лишь слово. Даже половицы не скрипнули, когда он упал на колени перед Акутагавой, как перед божеством. — Я ненавижу тебя, — прошептал сквозь зубы Ацуши, поднимая озлобленный взгляд на Акутагаву и испепеляя, — Ненавижу, ненавижу! Зачем ты пришел? Поиздеваться? Испытать меня своими глупыми шутками? Снова рассказать о том, какое я ничтожество? Что ж, пожалуйста, вот он я! Я ничтожен. Я это прекрасно знаю, потому что я ничего не могу остановить! Не могу помочь Дазай-сану в его плане! Не смог… Не смог даже тебя спасти! Ацуши плакал, прикрывая лицо и пытался разбить себе руки. Не получалось. Не удавалось даже причинить себе боль. Даже если бы он принялся разбивать себе лоб о дерево — всё равно это закончилось бы ничем. Каждый удар по тонким нервным окончаниям приходился прямо в сердце. — Ты всегда был таким плаксой? — Акутагава с грустной насмешкой наконец протянул руку. — А ты всегда был таким надоедливым и самовлюблённым эгоистом? — буркнул в ответ Ацуши, но всё-таки взялся за руку Акутагавы и поднялся с пола. Рюноске неоднозначно хмыкнул, пожимая плечами. — Мы оба знаем, что это неправда. На это у Ацуши не нашлось ответа. Мир снов — вещь странная, но в той же мере удивительная и волшебная. Бродя по, казалось бы, таким знакомым портовым дорожкам, Ацуши чувствовал себя в прострации от всего мира. Тут и небо светилось ярче, и Луна была больше, и морская гладь простиралась на мили дальше, заканчиваясь где-то на незыблемом молочном горизонте. Здесь отражались крохотные огоньки ночных светил, и так хотелось, так хотелось до них дотронуться!.. — Попробуй протянуть руку, — раздался вкрадчивый голос Рюноске. Когда же детектив с непониманием взглянул на него, Аку взялся за запястье тигра, поднял его кверху и коснулся неба. Накаджима почти завизжал от восторга, едва ночная густая дымка коснулась его руки и растеклась парным молоком по ладони. Около запястья танцевали огоньки звёзд. Ацуши сжал одну в руке — и она люминесцентной пылью распалась по его ладошке. Он собрал ещё парочку, аккуратно распределил их по ладони. Светлячки искрились, то слегка погасая, то загораясь с новой силой. — Красиво, не правда ли? — Очень… — с округлыми от восторга глазами прошептал Ацуши, не прекращая рассматривать крупинки на своих руках. — Спасибо… Они ещё долго молчали, искренне заинтересованные рассматриванием мелких частиц. А ведь раньше они казались недосягаемыми, далекими и нереальными! А сейчас — взял в руку и любуешься, сколько влезет… — Акутагава? — Да? — А это больно — умирать? Рюноске замер, обдумывая вопрос. В этой ситуации он выглядел меланхолично, отчужденно и неестественно спокойно. Это вовсе не было похоже на того Акутагаву, которого знал Ацуши. Но в то же время он знал: это он. Он, просто… Другой он. Изменившийся. Просто Рюноске наконец обрёл спокойствие и стал един с самим собой и миром. — Не очень, — протянул парень, отводя взгляд и высматривая что-то в пустынной дали. — Неприятно… Но терпимо. Смерть бывает разная, знаешь ли… — И какая была твоя смерть? Рюноске посмотрел пронзительно, прямо в глаза. Радужка горела серебром, и казалось, что сейчас же оттуда выпорхнут снежинки или тонкие железные клинья, причинят боль. — Ненапрасная. Тигр склонил голову, мол, не хочешь говорить, так не надо. А потом подошел к краю пирса, оглянулся на Аку и улыбнулся. Грустно, едва сдерживая внутренний порыв разрыдаться снова. — Я знал, что ты в глубине душе добрый и знал, что ты так ответишь. Но… Я всё равно не понимаю… Почему я? — Потому что я посчитал так сделать правильным? — спросил в ответ Акутагава, подходя бесшумно ближе. — Ты думаешь, что не заслуживаешь этого? — Да, я… — Если кто и не заслуживал жизни, так это я. Посмотри на меня сейчас, Ацуши. Не отводи взгляд. После смерти я стал никому не нужным. — Но это не так! — Я ничего не добился в жизни, остался на низшей ступени. В меня вкладывал каждый своё время и свои силы. Мори-сан, Коё-сан, Чуя, Дазай… Ты. Даже ты вступался за меня и помогал мне… А я — хах! — даже признания Дазая не смог получить. — Ты говоришь как человек, который сдался. Акутагава недоумевающе прищурился, но Ацуши не отступал. Лишь подходил ближе, светясь тем самым праведным гневом, который некогда поставил самого Накаджиму на место. — Ты сдался. Вбил себе в голову дурацкий стандарт и поверил в него, хоть это и бред. Почему ты забыл о тех, кто в тебя вкладывали время? Если тебе противен сам факт того, что кто-то может искренне любить тебя и хотеть общаться с тобой, если ты не можешь поверить, что кому-то ты действительно дорог — пожалуйста, я не заставляю тебя верить! Наплюй ты даже на меня, почему ты не подумал о Мафии, в которой ты — неоспоримый и один из сильнейших?! Почему ты решил поставить всё на карту? — Потому что я знал, что ты справишься лучше меня. Ацуши замотал головой. Слёзы, слёзы, слёзы… Чертовы слёзы! Почему они есть даже во сне?.. Чужая рука мягко легла на плечо. Ацуши не успел и возразить, как Акутагава уже прижимал его к своему плечу и невесомо поглаживал по выпирающим прядям, после переходя на плечи и на спину, массируя их и надавливая, как бы выпрашивая спокойствие. — Я многое тебе при жизни не сказал. Я каюсь за то, что я не смог преодолеть себя и перейти через свою гордость. Правда. Мне стыдно за свою твердолобость и тупость, самовлюблённость и зависть. Знал бы ты, как я завидовал тебе. — Мне не в чем завидовать, Аку, — устало ответил Ацуши. Он зашевелился в чужих объятиях и поднял взгляд на Акутагаву. — Вот вообще не в чем. — У тебя есть одно качество, которого у меня никогда не было. — Какое же? — Доброе сердце. Тигр вздохнул полной грудью и мягко оттолкнул от себя Аку. — Ты прав. Я слишком добрый. Сколько ни в чем не виноватых людей убила моя доброта? — Может быть, спасла? — Пожалуйста, давай хотя бы в моём сне поговорим начистоту. Без вечных наших перепалок — мне этого и при жизни хватало. Аку, я не справлюсь. — С чего ты так решил? — С того, что у меня отняли напарника! — сорвался снова Ацуши на сдавленный, хриплый крик. — Да я плевать хотел на то, что между нами происходило, плевать я хотел, что мы оба не были рады друг другу! Я… Я просто кое-что понял, Аку. И мне очень, очень стыдно перед тобой за всё. Мне стыдно, что я смог привязаться к тебе за такой короткий срок и что мне теперь так дурно без тебя. Я натурально страдаю, Аку. Я не шучу, да и похож ли я на клоуна? Если только по жизни, не больше! — Хватит. Я тоже привязался, Ацуши. Перестань… Я тоже виноват, окей? Не вынуждай нас ссориться хотя бы во снах. Я не хочу, чтобы мы держали друг на друга какие-то обиды. Да и ты сам говорил… Тоже не хочешь этого. Аку поднял руку. Ацуши напрягся, боясь удара, осуждения — да чего угодно, ведь это Акутагава. Хладнокровный, жестокий убийца, руки которого повидали много крови. Профессиональный эспер, служащий сторонам зла. Но Рюноске лишь… Погладил. Провёл пальцами по щеке, робко, будто спрашивая разрешения, мягко улыбаясь, так снисходительно и чисто, будто… Будто это вовсе и не он был. Ацуши ластился, как кот. Ему нравилось, нравилось, что хоть где-то он может получать ласку и любовь, которую ему вечно не давали. Прятали, дразнились, будто бы в лицо кидались едкими фразочками: «Смотри, меня любят, а тебя нет!» — и ведь никто не думал, как это больно. Знать, что ты абсолютно одинок и не можешь даже выплакаться кому-то в плечо. Ни единая душа, которая оскорбляла и унижала Ацуши, не могла и догадываться, как холодно засыпать одному по ночам в одиночестве, когда отопление, как на зло, отрубили, а все пуховые одеяла разобрали другие стражи агентства. Наверное, именно поэтому Ацуши разрыдался в плечо Акутагавы уже второй раз. Необратимой была та точка, которая охватывала его сердце и, словно в тисках, сжимала его и заставляла кровоточить. «Ты снова один, ты снова не у дел,» — твердил самому себе Ацуши и не мог перестать плакать. Да, Акутагава абсолютно прав. Он плакса. Он не может даже рассказать о своей проблеме, потому что Аку всё равно не поймёт. Не понятно как, но они очутились у того же пирса, где уснул Ацуши. Прикрытый появившимся из ниоткуда плащом — а чему удивляться, это же мир снов — и лежащий на коленях Акутагавы, Накаджима больше не лил слез. На душе стало спокойно, как после прослушивания мелодичной классической музыки. От штанов Аку пахло чем-то родным, тёплым, домашним, что становилось тепло. Ацу готов был поклясться: ему не было бы холодно даже без этого плаща! — От тебя так вкусно пахнет, — пробормотал в полудреме Ацуши, приоткрывая глаза. Акутагава устремил меланхоличный взгляд вдаль и перебирал аккуратными ладонями неровные прядки. — Правда? — спросил он, и несмотря на то что голос звучал ровно и будто бы незаинтересованно, Ацу знал: Рюноске действительно интересно. — Чем же? — Жженой травой и молоком. — Жженой травой? — Аку скептически выгнул бровь. — Это… — Ацу недовольно забавно прищурился, когда ему пришлось открыть глаза, чтобы поддержать зрительный контакт. — Это как трава, только… —…Только жженая, — беззлобно усмехнулся Аку, и Ацуши привередливо показал ему язык в ответ на колкость. — С тобой так спокойно, — признался через некоторое время Ацуши, вновь приоткрывая глаза и вглядываясь в тёмные зрачки. Они казались глубже, чем обычно, и приобретали глубоко чёрный оттенок, напоминающий цвет, который можно встретить где-то на дне бездонных океанов. — Я не хочу уходить отсюда. — Придётся, Ацуши… Придётся, — тихим певучим шепотом ответил эспер, грустно улыбаясь и зарываясь своими руками прямо в корни волос Ацу. Невольно тот замер, поражаясь тому, насколько естественно выглядела улыбка на вечно серьёзном лице бывшего напарника. — Я знаю… Но не хочется. — Если ты захочешь, мы ещё не раз встретимся. Обещаю. Ацуши зевнул, тщетно пытаясь сонно разлепить глаза и что-то ответить. Его будто бы окунули в банку с формалином, где он медленно застывал и засыпал на долгое-долгое время. И последнее, что четко помнит Ацуши до своего окончательного успокоения — это четкий запах жженой травы и молока прямо под носом. Последнее, что он почувствовал перед провалом в сладкую дрёму — это влажное тепло на своём лбу. Последнее, что он услышал, была тихая-тихая фраза на ушко:

«Я всегда буду рядом с тобой, Ацуши».

***

Накаджима проснулся, когда его ног коснулась особенно сильная волна, охладившая в мгновение и так закоченевшие ступни. Юноша поморщился, подобрал мокрые ноги и сонно огляделся: никого. Только на краю пустыря моря дребезжал зарождающийся рассвет, медленно поглощающий ближние к горизонту звёзды, которые быстро меркли на его фоне и сливались со светло-голубым с оранжевыми отливами небом. Красота, да и только. Светлело. Приближалось раннее утро. Ацуши протер глаза, постарался размять голые ноги и согреть их ладонями, но поняв, что это бесполезно, отбросил эту идею. Как и раньше, вокруг ни души — и как только охранники не заметили парня, валяющегося прямо на пирсе посреди ночи? Хотя… Наверное, их можно понять: кому будет не лень ходить и каждые десять минут проверять, не забрался ли кто посторонний в яхту или в ближайшее кафе, где ничего ценного, кроме серебряных ложек да формочек для мороженного ничего нет? Ацу посмотрел на небо и улыбнулся. Казалось, что где-то там, наверху, следит с высоты птичьего полёта, если не выше, он. И как бы бредово не звучали все эти идеи с раем и адом, с реинкарнацией и перерождением, Ацуши не нравилось думать о том, что после смерти всех ожидает ничего. Пустота, коробка без стен, бессмысленная бесконечность. Эти мысли сами по себе вводили в состояние беспричинного страха, апатии, грусти. Гораздо лучше верить, что после смерти ты начнёшь свой путь заново или окажешься в месте, где все друг друга любят, все прощены и никто более не грешен. Или же Ацуши просто доставляла удовольствие мысль о том, что каждая новая звезда — это умершая душа хорошего человека. И, возможно, те две мерцающие точки рядом — это его родители, посылающие привет с небес. А вот эта, побольше, Акутагава… Ацуши присмотрелся к звезде побольше, думая, что ошибся, но нет: она летела прямо на него, постепенно приобретая форму… Маленького жучка, светлячка, которые в детстве часто по ночам мелькали перед глазами тигра. — Здравствуй! — поздоровался шепотом Ацуши, когда на протянутую руку сел жучок и своим мерцающим брюшком упёрся в безымянный палец. Светляк молчал, бесстрашно смотря крохотными чёрными точками-глазами в лицо большого человека. Ацуши не смог сдержать по-детски глупой улыбки. — Такой бесстрашный! — с уважением прошептал Ацу, поднося ладонь ближе к лицу. — Кого-то ты мне очень напоминаешь… Светлячок дернул усиками. Ацуши усмехнулся. — Акутагава, это ты? Жучок дернул усиками два раза. — Это значит «да»? И снова два усика качнулись из стороны в сторону два раза. Ацуши хихикнул и тут же заткнул себе рот: мало ли, услышат… Воровато оглянувшись, Ацуши переложила светлячка себе на плечо, перед этим одними кончиками губ коснувшись медленно гаснущей спинки насекомого. Едва Ацуши хотел сделать шаг… Половица скрипнула, с головой выдавая Накаджиму. — Эй, здесь кто-то есть? — раздался сонный голос издали, и Ацуши с тревогой посмотрел на светлячка, вздохнул… И бросился со всех ног через лодки и яхты, убегая всё дальше и дальше от только-только проснувшегося охранника и оставляя за собой только следы босых невысохших ног.

***

— Как ты мог так легко его отпустить?! — Простите, начальник, я… — Это непростительно! А если бы он оставил царапины на чужих яхтах? Или, ещё хуже, угнал?! Ты хоть представляешь, как много они стоят?! Охранник понуро смотрел вниз и переминался с ноги на ногу, всем своим видом выражая искреннее раскаяние. Наконец босс вздохнул и продолжил: — Ладно. Тебе повезло, что этот некто оказался не вандалом. Но ещё один такой провал — и я тебя в мгновение ока уволю! — Принял, босс! Больше такого не повторится, клянусь! — Смотри мне, — надзирательниц прищурился статный мужчина, у которого уже проскальзывала седина в волосах и виднелись морщины под глазами. — Я слежу за тобой! Босс ушёл, пафосно поправляя пиджак на ходу. А охранник уныло осмотрелся, просверлил взглядом высыхающие следы чужих ног на деревянном полу… И ушёл в конуру, ждать окончания смены.