Сможет ли добыча переиграть охотника?

ГЕРМАНИЯ. НАЧАЛО МАРТА 1942 Г. Весна — удивительное время. Даже сейчас, в разгар войны, когда Германия, ведомая фюрером, воюет с целым миром. Но несмотря ни на что, в горах Германии стали распускаться первые листочки и словно окутали всё вокруг зелёной дымкой. Где-то кричали птицы, а на небольшой полянке оленёнок звал мать. Пожилой подтянутый мужчина в костюме охотника, но в военной фуражке, с отеческой улыбкой смотрел, как его молодой спутник пытается выстрелить в оленёнка. Видно, что ему не нравится, он то и дело нервно дёргает головой. Полковник тяжко вздыхает и, положив руку на ствол ружья молодого человека, произносит: — Рано, мой мальчик. На зов оленёнка всегда приходит взрослый олень. И показал туда, куда только что целился его спутник. И действительно, на поляну вышел невероятной красоты олень с ветвистыми рогами. Молодой человек поджал губы. Полковник усмехнулся в усы, вскинул ружьё и нажал спуск. ОККУПИРОВАННЫЕ ЗЕМЛИ БЕЛОРУССИИ. ВЕСНА 1942 ГОД. Открытый «хорьх» мчал от аэродрома до города Полоцка. Как и положено, в этих неспокойных, несмотря на полную оккупацию местах, была выделена охрана — автоматчики на мотоциклах с колясками. Два мотоцикла ехали впереди и два позади. По сведениям, в районе действовал отряд «Москва», возглавляемый чекистом Трубниковым. Отряд состоял не из простых деревенских и городских жителей, вынужденных взяться за оружие и уйти в лес, а конкретно из специально обученных бойцов. Не только Абвер додумался создать «Бранденбург-800», в ответ на это у русских была тактика партизанской войны, которая очень активно применялась. Благо опыт был. Фибих хорошо знал историю. Поэтому его практически сложно было удивить. Всё уже когда-то было, а если и не было, то лишние знания не помешают. Вот и город, в который они ехали, когда-то гремел по Древней Руси, а теперь обычный провинциальный городок. Время изменчиво. Оно не щадит одних и жалует других. Пока молодой адъютант крутил головой в разные стороны, Фибих размышлял о том, что в Германии листья на деревьях, а тут всё ещё мрачно и голо, только снег сошёл. Словно сама природа пряталась от войны. По мере приближения к реке, Фибих вдруг каким-то животным чувством понял, что за ними следят. Тяжёлые придавливающие взгляды, казалось, были повсюду. Полковник продолжил сидеть на заднем сиденье машины, словно у себя дома, но внутренне напрягся. Впереди показался мост, а значит, есть вероятность, что его могут подорвать партизаны. Но судьба в тот день хранила полковника Абвера и его адъютанта — у моста внезапно оказались какие-то дети с двумя взрослыми. — Манфред, узнайте, что здесь делают эти младенцы? — лениво попросил Фибих, едва водитель автомашины затормозил у моста. Исполнительный адъютант мгновенно выскочил из машины и почти бегом подошёл к детям. Один из взрослых, сухопарый пожилой мужчина высокого роста, обернулся и твёрдо посмотрел в глаза офицеру. Второй взрослый — это совсем молоденькая девушка в берете. На руках она держала малыша лет двух, закутанного в шаль. Фибих, продолжая сидеть, развалившись, и рассматривал детей в упор, словно кот мышей. Манфред что-то спросил у пожилого мужчины и тот достаточно громко ответил: — Я директор Двинского детского дома, это мои воспитанники и наша учительница музыки, — было понятно, что обращался он больше к полковнику, но, не моргая, смотрел на Манфреда. — Пропустите нас. Мы идём к нашему детскому дому. Это всего лишь дети и они устали. Чувствовалось, что сам верит в свои слова — детей тронуть не посмеют. Фибих успел заметить, как девочка лет двенадцати суетливо прикрыла платком лицо одного из мальчиков и заслонила его собой. Характерная наружная внешность сомнений не оставляла — еврей. Впереди стоял ещё один ребёнок, смуглый и кудрявый. — Еврей? — не удержался Манфред. — Нет, он — испанец, — быстро ответил директор. Манфред странно улыбнулся, словно собирался уличить директора во лжи и что-то спросил по-испански (глядя на шефа Абвера, испанский старались подучить все сотрудники — мало ли что). Мальчик тут же ответил. Манфред продолжил расспрашивать ребёнка. Тот весьма бойко отвечал. Поняв, что перед ним действительно испанец, Манфред успокоился. В этот самый момент двухлетний малыш на руках девушки протянул свою ручонку к Манфреду и тихо сказал: — Дядя, дай птичку. Манфред застыл, видимо борясь с чувством жалости. И да, русский он тоже знал и не только он один. Слушает же адмирал Канарис советское радио без переводчика. Тем временем, Манфред Рогас выдохнул и быстро вернулся к машине полковника. Фибих раскрыл перед ним штабную карту и, выслушав, откуда дети, всё же уточнил: — Двинский детский дом? — Да. Он находится вот здесь, в закрытой зоне, — Манфред указал карандашом точку на карте. Фибих ещё раз оглядел детей, чувствуя затылком сверлящий ненавистью взгляд откуда-то с берега, и проговорил: — Пусть идут. Манфред вытаращился на полковника: — Но герр Роберт, это же район действия банды Трубникова. Ещё одна жертва министра пропаганды! Он что всерьёз думает, что большевики едят детей? Фибих, не меняя позы, вкрадчиво повторил: — Пусть идут, Манфред. Нехорошо обижать маленьких. Поймав на себе восторженный взгляд адъютанта, решившего, что полковник на самом деле думает о детях, Фибих вдруг понял, как ему выманить из леса отряд Трубникова. На зов оленёнка всегда придёт взрослый олень. — Спасибо, — тихо сказал директор. По знаку Рогаса шлагбаум подняли, и дети торопливо пошли по мосту, словно боялись, что грозный немецкий полковник передумает и тогда случиться страшное. У поста, где стояли полицаи, девушка с малышом на руках споткнулась и ей тут же помог молоденький парень, смотревший на девушку так, словно видит перед собой диво-дивное. Чтобы скрыть своё замешательство, парень грубо крикнул девушке: — Ну что встала? Проходи! Так, под прикрытием детей, машина полковника и мотоциклы охраны спокойно проехали через мост. Тяжёлый взгляд перестал сверлить затылок — партизаны ушли. Думаете, полковник Абвера пожалел детей? Ничего подобного! Эти малыши были ему исключительно для дела — расшевелить партизанский отряд. Отряд, состоявший исключительно из хорошо подготовленных сотрудников НКВД, на порядок отличался от тех, кто спонтанно что-то там создал. Это были бойцы, но единственное против чего Трубников со своими людьми не устоит — это плач детей. А чтобы подстегнуть их на начальном этапе, полковник приказал Рогасу сделать так, чтобы запасов еды в детском доме не осталось. Полицаи должны успеть. Когда ещё до места дойдут измученные дети. После таких слов Рогас посмотрел на Фибиха так, словно видит его впервые. Словно не он, а кто-то другой сидит в машине. Всю оставшуюся дорогу до города Манфред демонстративно молчал, но полковник нутром чуял исходившее от него недовольство. Мальчишка! Много он понимает в жизни?! Наконец вся эта кавалькада въехала в город. Летом сорок первого здесь шли ожесточённые бои, и теперь Полоцк стоял в руинах. Разумеется, немецкая администрация согнала не успевших эвакуироваться жителей города, чтобы те хоть что-то подлатали. Но несмотря ни на что, создавалось впечатление апокалипсиса. Железнодорожный мост через Западную Двину, видневшийся при въезде, был взорван ещё во время боёв. Немцы выстроили наплавной мост для переправки автомашин с войсками и грузами, а так же военную технику. Рядом с городом находился лагерь для военнопленных, а так же школа Абвера, набранная из тех же военнопленных. Их-то и предстояло обучить и забросить в советский тыл. Для этого Фибих и прибыл из Берлина. Шофёр лихо подвёз к замку, чудом не пострадавшим от боёв, где предполагалось разместиться полковнику Абвера и его адъютанту. У входа их встречал шеф гестапо Майзенкампф — молодой мужчина, старше тридцати, он стоял прямо, заложив руки за спину, и с прищуром рассматривал прибывших людей. Полковник поздоровался, представил своего адъютанта. Тот, скрипя зубами, передал задание полковника — вынести любые продукты из стен детдома. Майзенкампф пожал плечами и отдал приказ, попутно пытаясь понять, зачем вообще Фибих пропустил детей в запретную зону. А не проще было их всех убить? К вечеру сидя в замке в одной из комнат, Фибих рассматривал альбом с марками советских руководителей, особенно заинтересовали те, на которых были портреты Дзержинского. Альбомы каким-то чудом не уничтожили эти недоумки. Под недоумками Фибих имел в виду вовсе не русских. Как любой разведчик, он был в курсе, что войска вермахта ведут себя на завоёванной территории большевистской России, как варвары при захвате Рима. Майзенкампф был в штатском и увлечённо крутил радиоприёмник, чтобы найти хоть какой-то концерт Вагнера. Нашёл. «Полёт валькирий» заполнил комнату. В этот самый момент Фибиху нестерпимо захотелось поиздеваться над штурмбанфюрером. К этому располагала не только фамилия, но и напыщенный вид, как у любого сотрудника СС. Разумеется, Фибих понимал — гестаповец, которого из Парижа загнали в эту мрачную дыру зол, как никто и любой намёк на обожаемого фюрера в негативном ключе может закончиться для полковника плохо. И всё-таки, Фибих не удержался и кое-что выдал: — Рассказали бы что-нибудь пикантное. Вы же только что из Парижа. Реакция от штурмбанфюрера была не столь яростная, как ожидалось. — Я в Париже не развлекался, я работал. Ну да! А с танцовщицами из «Мулен-Руж» кто-то другой ночи проводил? Впрочем, не только с танцовщицами. — Знаете, ваша фамилия звучит почти, как «Майн Кампф», — не унимался Фибих, разглядывая образ Дзержинского в разной цветовой гамме марок. Майзенкампф с раздражением выключил радиоприёмник и сухо сказал: — Вы бы поосторожнее, герр Роберт, с шутками. Одна такая шутка уже занесла вас в эту дыру. Как бы шутка с детским домом не унесла вас ещё дальше, — и веско добавил. — Моё начальство дало приказ на уничтожение детского дома вместе с детьми. Фибих крепче сжал ручку лупы, словно успокаивая себя, и ответил на слова шефа гестапо: — Ваше начальство, хотел было сказать как всегда, но в данном случае торопиться. Только б не сорваться. — А что так? — ехидно уточнился Майзенкампф. — Знаете, кто первым в Советской России откликнулся на призыв помочь беспризорным детям? Майзенкампф пожал плечами. — Откуда мне знать? Наверное, какой-нибудь местный Красный крест. Фибих тонко улыбнулся: — Нет. Первыми откликнулись чекисты и организовали коммуну. А кто у нас командир отряда? Старый чекист. Поэтому и сейчас партизаны не смогут устоять перед детскими слезами. На лице Майзнекампфа читалось, что до него дошёл смысл плана полковника, но артачился он ещё долго. Лишь два взрыва подряд, что устроили партизаны, заставили Майзенкампфа изменить решение. Первой взорвалась диверсионная школа вместе с учениками, которых вот-вот должны были отправить в тыл к советским войскам. Лишь чудом Фибих, его адъютант и проверяющий из Берлина генерал не пострадали. Виновником посчитали странного хромого офицера, которого мельком видели все, но в лицо один Рогас. Поймать не смогли. Вечером по телефону полковник минут пятнадцать слушал ор генерала. Закончив разговор, он позвал своего агента, ожидавшего его в комнате и которого собирался внедрить в детский дом. Агент перебрался на другой стул и застыл в ожидании вопросов. Фибих спросил — всё ли агент запомнил. Тот ответил утвердительно и операция «Оленья охота» началась. Второй взрыв уничтожил мост, на который въехали грузовые машины зондеркоманды. Раненые, убитые… Шеф гестапо метался, как зверь в клетке между теми и этими, потом выдохся, сел на землю и прошипел: — Пусть это прозвучит пафосно, но я найду отряд Трубникова. Найду и уничтожу! С этими словами он вскочил и бегом поднялся по склону берега наверх. Фибих едва поспевал за ним. Наверху он нагнал Майзенкампфа и вновь предложил использовать детей, как приманку. На сей раз, штурмбанфюрер был полностью согласен. — И главное, — предупредил Фибих. — Дайте понять не только директору детского дома, но и партизанам, что за их упрямство мы будем наказывать детей. Одного-двух. Следующую неделю двух-трёх и так далее. — Я понял вас, герр полковник. Всё будет сделано. Действительно, сделано было. Только вот двух полицаев, которые забрали старших детей двенадцати лет и повезли на расстрел в лес, убили партизаны. Самому молодому полицаю удалось скрыться. Когда он торопливо, словно был сильно напуган, сообщил о происшествии в детдоме и в лесу, у Фибиха складывалось ощущение, что здесь что-то не то. Что его кто-то водит за нос, как он когда-то делал сам. Может потому, что это был тот самый полицай на мосту, с восторгом смотревший на молоденькую учительницу? Любовь, знаете ли, много чего творит. Ко всем прочим проблемам, отношение Майзенкампфа как-то изменилось. Иногда он так пристально смотрел на полковника, что тому хотелось исчезнуть. Всё прояснилось после гибели самолёта, с которым в Берлин отправили секретные карты и документы. Разбуженный ночью злым Майзенкампфом, Фибих с тоской осмотрел обгорелый портфель и такие же бумаги. — Да всё тут, всё! — воскликнул Майзенкампф, потрясая перед полковником листом бумаги. — Вы должны подписать донесение. — Какое? Фибиху не очень нравилось, что Майзенкамф стоит за его спиной и отвечает, наклонившись через плечо полковника: — О том, что самолёт упал по неизвестной причине, лётчик и документы погибли в огне. Угу, погибли! Полковник никак не мог понять, что не так. Где-то глубоко в мозгу сидела паршивая мысль, что всё это инсценировка русских. Даже перехваченная шифровка о том, что партизаны сбили самолёт, но не смогли подобраться к месту падения из-за отряда врага, всё равно не успокоили Фибиха. Он ещё долго не мог поставить свою подпись на бумаге Майзенкампфа, но всё-таки сдался и сделал это. Едва он отложил ручку, как его внезапно подняли из кресла, накинутый на плечи китель слетел на пол, а сильные руки Майзенкампфа почти прижали к себе. Горячее дыхание опалило шею и открытую в вороте рубашки грудь полковника. Застыв, как соляной столб в руках Майзенкампфа, Фибих тихо произнёс: — Господин штурмбанфюрер, не стоит делать того, о чём можете впоследствии пожалеть. — Пожалеть? — угрожающе спросил Майзенкампф. — А ваш адъютант? Теперь понятно. Майзенкампф принял восторженные взгляды Манфреда за нечто иное. С другой стороны, кого Фибих обманывает? Он прекрасно знает о тех чувствах, которые испытывает к нему Манфред, несмотря на всё то, что в последние недели творил полковник. А сейчас, закрывая глаза на тепло, которое дарили руки Майзенкампфа (у полковника был лёгких озноб от тяжёлых снов и плохих известий), Фибих постарался выбраться, но осторожно, чтобы не вызвать новый взрыв эмоций. Староват он уже для подобных игр, староват. Нет, с женщинами другое дело! Однако руки Майзенкампфа крепко удерживали полковника и тому пришлось постараться (одному Богу известно как), чтобы высвободиться. Одержав маленькую победу, Фибих пояснил: — Манфред? Мои чувства к Манфреду носят исключительно отцовский характер. — А у него нет, — раздражено заметил Майзенкампф. — К сожалению, но это проблема Манфреда, — отбрил Фибих. В данный конкретный момент, проблема может и Манфреда, но лично сейчас у полковника не было желания хоть с кем-то спать. Хоть с женщинами, хоть с мужчинами. Он надеялся, что до Майзенкампфа дойдёт. На лице шефа гестапо ничего нельзя было прочесть. Видимо понял, что просто так наскоком с полковником не справится и стремительно вышел прочь, прихватив бумагу. Через день, с утра, нос полковника учуял исходивший от Манфреда аромат амбры. Понятно! Майзенкампф за неимением главной добычи заполучил мелочь. Прошла неделя. Весна постепенно вступала в свои права, несмотря на войну. Кто-то, как говорили, видел над городом аистов. Природа брала своё и только у немцев начались проблемы, хотя операция фактически выходила на финальную фазу. Первая проблема — это недовольство Манфреда Рогаса действиями полковника в отношении детей. Как выразился проницательный Фибих: «Вам их жалко, Манфред», — и тут же добавил. — «А мне нет. Гораздо больше меня волнуют дети в Германии, в том числе и будущие ваши». Нельзя сказать, что Манфреда устроило подобное объяснение. Вторая проблема возникла в качестве нового переводчика Головина. Седовласый, но молодо выглядящий, вальяжный и донельзя спокойный. Он чем-то неуловимо напоминал цыгана. Впрочем, Фибиху было всё равно. Лишь бы правильно переводил. Если Мазейнкампфа будет коробить облик Головина — пусть разбирается сам. Но странности начались не с шефа гестапо. Первым учудил Рогас, пристально разглядывая Головина, когда выходил из кабинета полковника. Разглядывал, но не сказал ни слова. От Фибиха это не ускользнуло и он прямо спросил у нового переводчика: — Где вас мог видеть мой адъютант? Головин сел, снял шляпу и спокойно ответил: — Возле школы Абвера. Ну вот, теперь странные ощущения полковника получили прямое и наглядное доказательство. — Хромой? — невозмутимо уточнился Фибих. Головин слегка улыбнулся и ответил: — Нет, сапог ногу натёр. Вопрос, а какого чёрта партизаны не подорвали ещё и самого полковника с проверяющим из Берлина, повис в воздухе. Видимо, так получилось. — И кто вы? — слегка вальяжно уточнился Фибих, скрывая страх. — Разведчик. Майор. Так, раз сразу не убил, значит что-то нужно. А может вызвать охрану или сразу застрелить? Фибих потянулся к ящику стола. — Да подождите вы! — с досадой воскликнул Головин. — У меня кое-что есть для вас. И на стол падает конверт. От удара о столешницу, несколько фотографии выпали. Перебрав их пальцами, Фибих увидел запечатлённого немецкого лётчика, которого обступили партизаны, и фотокопии секретных документов. — И что вам от меня нужно? — сухо просил Фибих после долго молчания. — Спасти детей, — последовал уверенный ответ. Вот русскому майору нужно — пусть спасает, а за провал операции «Оленья охота» отвечать ему, Фибиху. И ещё неясно как поведёт себя Майзенкампф после того, что между ними полковником произошло. Волком так и глядит. Рука опять невольно потянулась к выдвижному ящику. — Успокойтесь! — прикрикнул Головин. — Выслушайте. И тут же изложил свой план. Всё бы ничего, Фибих мог бы и смириться со всем, что сейчас происходит: с присутствием наглого русского разведчика, сообщить указанное им время вывоза детей из детдома Майзенкампфу, — но, чёрт возьми, кто за это будет отвечать?! Быть крайним Фибиху не хотелось. О чём он и сообщил Головину. Тот жёстко заметил: — Лучше ответить за тактическую ошибку, чем за тяжкое преступление. Ну что за народ? Дались им эти дети! Хорошо, за это преступление, если ничего случайного не произойдёт, Фибих не будет в ответе. Одним грузом меньше, но остальные-то, совершённые до и возможно после, никуда не денутся. И Головин это понимает, но упрямо сидит в кресле с другой стороны стола и ждёт, словно знает, что именно с Фибихом можно договориться. Прикинув так и этак, Фибих на план согласился и даже сообщил новое время операции Майзенкампфу, как-будто со слов агента. Но, как выяснилось позже, Майзенкампфу было отлично известно настоящее время операции партизан, потому что агент Абвера попался в руки гестапо. Об этом Фибиху доложил Рогас. Ему в свою очередь рассказала ещё одна переводчица, с которой он немного флиртовал. Рогас отпросился поехать с Майзенкампфом. Фибих дал согласие, подозревая, что на самом деле Манфред хотел убедиться в безопасности детей. После ухода Рогаса, Фибиху и Головину оставалось только ждать, понимая, что сейчас всё летит в тартарары и неизвестно, чем закончиться и для них. Так и сидели до поздней ночи. Головин делал вид, что дремлет, на самом деле от его фигуры веяло невероятным напряжением. Фибих, расстегнув ворот кителя, гипнотизировал то ли телефон, то ли ещё что. Он чувствовал, что Головин изучает его. Хорошо, ещё хоть молчит, но молчит осуждающе. И чёрт с ним! Главное, не читает нотации о том, что какого икса Фибих и его сограждане забыли на советской земле. Звонок телефон разорвал тягучую тишину. Поговорив, Фибих положил трубку и, глядя в стену, сказал: — У детского дома идёт бой. Головин открыл глаза и уставился на полковника. — А что за ракета у пешеходного моста? — спросил Фибих, потёр лоб рукой и сам себе ответил. — Впрочем, вы давно разминировали его. Дикая усталость одолевала его, но, одновременно, и спать не хотелось. Головин продолжал молчать. — И всё ради чего?! — не вытерпел Фибих, которому нужно было куда-то сбросить переполнявшие эмоции. — Это же дети, — спокойно ответил Головин. — И этот? — раздражённый Фибих сунул под нос Головину фото Гитлера в младенчестве. — Нет, этого уже поздно воспитывать, — покачал головой русский разведчик. — Вырос мальчонка. Потом он встал, надел шляпу и сказал: — Поедем к детскому дому. Ладно, поедем, хотя с Майзенкампфом встречаться сейчас совершенно не хотелось. До Двинского детского дома они добрались только под утро. Всюду было пепелище, трупы партизан, трупы немецких солдат. На пригорке лежали тела Рогаса и Майзенкампфа. Удивлённый и неподвижный взгляд Рогаса был устремлён в небо. — Бедный мальчик! — только и мог сказать Фибих. Головин тактично молчал. Как говорится, все мы люди, хоть и национал-социалисты. Конечно, сразу стало понятно, что детей успели вывезти, но кто и как? Много позже Фибих узнал, что Трубников каким-то шестым чувством почуял неладное и послал к детдому связного. От Дашкевича, добрая душа, связной узнал, что директор рассказал хромому учителю рисования, бежавшему из Полоцкого лагеря, что детей будут вывозить сегодня в 9 вечера. Связной разве, что матом Дашкевича не покрыл. Едва сдержался. «Он хороший человек!» — приговаривал ничего не понимающий Дашкевич, глядя, как партизан, сломя голову, мчит обратно в отряд. Люди Трубникова успели как раз вовремя, но оставшиеся пять человек, что прикрывали их отход, погибли. Фибих, когда тела партизан сложили в одну кучу для опознания местными жителями, узнал молоденького полицая, несмотря на то, что парень сильно обгорел. Ну, вот и ещё одна картинка сложилась. Но всё это будет потом, а сейчас ранним туманным утром Фибих, промокая платком вспотевший лоб, сказал Головину: — Я ваше условие выполнил. Теперь выполняйте вы. — Как я это сделаю? — удивился Головин. — Убирайтесь! — устало уточнил Фибих. — И надеюсь, я вас больше не увижу. — Пока идёт война, я не могу этого обещать, — недовольно проворчал Головин, но Фибих уже направлялся к машине. Его остановил лишь возглас одного из солдат: — Герр полковник, господин штурмбанфюрер пока жив! Не успевший уйти Головин дёрнулся, но Фибих, идя мимо Головина к лежащему на земле Майзенкампфу, снова попросил: — Уходите! — Но… — Уходите. Я сам разберусь. Головин хоть и медленно, но ушёл. ЛЕТО-ЗИМА 1942 Г. Для Фибиха всё, что было потом, прошло, как в тумане. Какие-то проверки, новый начальник гестапо города. Майзенкампфа на самолёте отправили в Берлин. Он ещё каким-то чудом цеплялся за жизнь. Манфреда пришлось хоронить в этих болотах и сообщать родителям, что сын геройски погиб во славу Третьего рейха. Так себе утешение! Отряд Трубникова продолжал вставлять палки в колёса, проводил диверсии, отстреливал солдат. Никакие драконовские меры по отношению к жителям города и ближайших деревень не могли поколебать уверенности советских людей в правоте партизан. Хотя бывало всякое. От всего этого к осени сорок второго года у Фибиха начались мигрени. Доктор посоветовал срочно уезжать отсюда. Легко сказать! Однако шеф Абвера принял отставку полковника Роберта Фибиха по состоянию здоровья и назначил нового начальника школы Абвера. Дождавшись своего сменщика, Фибих сдал дела и стал собираться. Присланный ещё в середине апреля новый адъютант, моложе Рогаса года на два, как и предыдущий смотрел в рот полковнику (да, в звании не понизили — полковник нашёл, что сообщить в Берлин). Когда всё было упаковано, Фибих сел в машину. Едва выехали за ворота школы, как ему вдруг почудилось, что за углом одного из домов стоит Головин. Фибих потряс головой. Фигура исчезла, но пристальный взгляд преследовал его до самого выезда из города. Через Двину переправились нормально. Мост не тронули. А смысл был его взрывать? На аэродроме вновь показалось, что Головин где-то рядом. «Чушь! Я просто устал», — думал Фибих, забираясь в самолёт. Новый адъютант командовал где-то снаружи, куда и что загружать. Полковник сел у окна, вынул из портфеля альбом и раскрыл его. В альбоме были марки. Те самые марки, которые он разглядывал в день своего приезда в Полоцк. В свете последних событий, ему привиделось, что профиль Дзержинского ехидно улыбается. Захлопнув альбом, полковник стал ждать вылета. Погрузка закончилас. Вскоре самолёт взлетел вверх. Фибих ждал, когда ж русские партизаны собьют самолёт. Но нет, через несколько часов, они благополучно приземлились на аэродроме близ Берлина. После недельного отдыха полковник Фибих доложился шефу Абвера о том, что произошло в Белоруссии. Адмирал внимательно выслушал, а потом проницательно заметил: — Вы что-то не договариваете, герр Фибих. «А чёрт со всем! Расскажу», — подумалось Фибиху и он сообщил: — Не договариваю. В провале операции «Оленья охота» я действительно виноват. Но когда рядом сидит русский разведчик, у которого на руках все козыри против тебя, думается иначе. — И что это были за козыри? Фибих уставился на фигурки обезьянок на столе адмирала. Поняв, что полковник будет молчать, адмирал встал, подошёл к радиоприёмнику и включил его. По комнате разлился голос советского диктора — еврея Левитана, который сообщал о том, что немецкие войска прорвались в Волге и сейчас идут бои на подступах к Сталинграду. Похоже, кавказскую нефть будет получить не так-то просто. — Я полагаю, дело в том самом самолёте, который якобы разбился по неизвестной причине, но лётчик и содержимое погибло, — адмирал едва заметно улыбался. Вот и что ему смешно? Немецкие войска из-за потери этих карт, кое-где потерпели поражение. — И я не буду спрашивать, почему вы оказались живы после взрыва школы, — добавил адмирал. — О-о, я и сам бы хотел это знать, — ворчливо ответил Фибих. — Вероятность погибнуть было пятьдесят на пятьдесят. Адмирал дал понять, что разговор окончен. ГЕРМАНИЯ, 1945 Г. Что же дальше? А ничего. Полковник Фибих не испытывал ни малейшего желания вспоминать о том, что было, начиная со своего возвращения в Берлин. Ни провальный заговор 20 июля сорок четвёртого. Ни собственный арест. Ни довольное лицо Майзенкампфа, который теперь мог творить с бывшим полковником всё, что хотел. Он и творил, но до крайностей дошло только весной сорок пятого, когда англо-американская авиация всё чаще и чаще бомбила германские города. Нельзя сказать, что Фибиха удивило то, что сделал Майзенкампф. На самом деле было странно, что он так долго тянул. После случившегося Фибиху хотелось, чтобы собственная казнь состоялась как можно быстрее. В ожидании казни Фибиху казалось, что он порой выбывает из реальности, но то, что случилось однажды повергло его в крайнее изумление. В очередном полубреду ему показалось, что его во что-то завернули и куда-то несут. Откуда-то слышались тихие мужские голоса и был момент, что говорили по-русски. «Дурацкий сон!» — мелькнуло в затуманенной голове Фибиха перед тем, как провалиться в темноту. Очнулся бывший полковник Абвера от того, что почувствовал под собой не жёсткие нары концлагеря, а довольно мягкую постель. «Вот так сходят с ума», — подумалось Фибиху и он попытался открыть глаза. К удивлению, свет был ярче, чем тот, к которому он за полгода привык. Глаза слезились, а когда всё-таки Фибих проморгался (рукой не было возможности помочь: у правой руки сломана кисть, а левая пока плохо функционировала), к своему удивлению он увидел, что находится в небольшой комнате с окнами, которые были задёрнуты шторами. — Что за… Позади скрипнула дверь. Фибих с трудом повернул голову — никого. Дверь плотно прикрыта. — Где я? — всё-таки он смог сформулировать вопрос хоть и в пустоту. Дверь снова скрипнула и очень знакомый голос произнёс: — Добрый день, герр Фибих. Фибих плюнул на попытки нормально сесть и откинулся на подушки. А тот, кто пришёл пусть сам всё ему объясняет. — А норов-то остался, — насмешливо заметил мужчина и появился перед глазами Фибиха. — Ходили слухи, что вы лишились голоса в застенках лагеря. Какое-то время мужчины молчали, а потом Фибих мрачно констатировал: — Вижу, что вы живы, господин майор. Головин сел в изножье кровати и заметил: — Вы тоже. — И зачем я вам теперь понадобился? Если для суда, то лучше просто пристрелите. — Зачем так мрачно? — Головин сжал загипсованную кисть руки Фибиха. — Для начала вы должны поправиться. Ну да! А потом прямиком в Сибирь. Бывший полковник вновь сделал попытку сесть на кровати, но у него опять ничего не получилось. Выдохнув, он мысленно махнул рукой — пусть делают, что хотят. Приняв решение, Фибих отвернулся к зашторенному окну. — Право слово. Злиться нужно нам за то, что ваши войска пришли сюда убивать. Фибих демонстративно отмалчивался. Он и так знал, что ему хочет сказать Головин и что он не досказал ещё тогда — в Полоцке. — Поправляйтесь, — устало пожелал Головин, тоже видимо понимая, что слова тут не помогут. Вопрос, вертевшийся на языке, Фибих задать не смог, но Головин его прекрасно понял: — Советские войска уже в Берлине. Отмалчиваться было глупо и Фибих усмехнулся: — Добрались. — Сомневались? — После сорок второго года — нет. Головин открыл дверь и тихо сказал: — Всё же я надеюсь, что последствия допросов, не так сильно скажутся на вашем здоровье. До встречи. Дверь закрылась. Фибих мысленно выругался, но тело, уставшее от полугодичных издевательств, наслаждалось относительным комфортом. ЭПИЛОГ. ГОД СПУСТЯ. Яркое солнце заливало всё вокруг: лес, реку, отстраивающийся город и даже последствия войны не казались столь ужасными в этот майский день. Цвели чудом сохранившиеся вишни. Где-то наверху щёлкали клювами прилетевшие на лето аисты. Белоруссия приходила в себя после страшной войны. На пригорке, недалеко от заново построенного Двинского детского дома стояла молодая женщина в тёмно-синем платье и вглядывалась вдаль, словно кого-то ждала. Подошедший пожилой мужчина спросил, кого она ожидает. Женщина грустно улыбнулась и ответила: — Один человек сказал не верить в его смерть и не верить в то, что о нём говорят плохого. Поэтому я надеюсь, что когда-нибудь он придёт. Тяжкий вздох и мужчина начинает спускаться вниз, где его возле машины ждут двое. Поравнявшись, он сухо констатировал, глядя на одного из них: — Вы ей так и не сказали, о том, что он погиб. Тот к кому обращались, не ответил, только устало щурил глаза в сторону стоявшей на пригорке женщины.