Маргаритки в сентябре

      Дождь с непонятно откуда взявшимся зверством барабанил по стёклам, судя по всему, изнемогая от желания выбить их к чёртовой матери. Зонтики вылетали из рук прохожих, намокали в серовато-коричневой грязи луж, но это явно было лучшим исходом дела — меньше повезло тем, чьи подопечные были вывернуты наизнанку, с поломанными спицами, испещрённые мелкими дырами, на первый взгляд кажущиеся чем-то до омерзительного больным. Будто бы пришедшие не из нашего мира. Чужеродные. Недостойные.       Хёнджин не помнил, когда последний раз ему удавалось нормально поспать. Измотанный до изнеможения, с трясущимися в нескончаемом треморе пальцами и вечном желании курить… Метеозависимость была ему явно не к лицу — парень просыпался посреди ночи от очередного кошмара, весь в холодном поту и солёных брызгах, принесённых ураганом прямиком с океана. Пусан медленно тонул под властью водной стихии, будучи не в состоянии бороться с природным катаклизмом…       Вернувшись вечером с работы в двенадцатом часу — как и обычно, Хёнджин, промокший до нитки, не спасшийся ни зонтиком, ни такси — доставившим его прямо от офисного здания до дома, зашёл в квартиру и обессиленный после тяжёлого дня, скатился спиной по только что запертой входной двери. В ушах стучало, из приоткрытого окна завывал ветер, кран на кухне капал без остановки в немом напоминании о том, что нужно вызвать ремонтника.       Свободного места в лёгких хватало ровно на пол вздоха, остальная часть недовольно похрипывала, лишившаяся возможности себя реализовать. Собственное тело Хвана подводило его, суставы ныли, а глаза рефлекторно закрывались в обманчивом желании организма поспать. Мужчина прекрасно знал, что этой ночью ему сон не светит…       Пульсация в голове начала постепенно сходить на нет; словно приближаясь к моменту катарсиса, мозг постепенно отключался, заглушая все сторонние звуки, чьи-то голоса похоронными колоколами звенели где-то внутри черепной коробки, то оглушая, то затухая, но не затихая до конца…       Сон навалился внезапно — как это обычно и бывало последнее время, беспокойный, дикий, полу-разбитый — шагающий где-то на задворках сознания, но не погружающий в себя с головой. Он был палачом — добросердечным; не рубил топором с плеча, а лишь осторожно подпиливал, упиваясь доставшейся ему властью. Это было жестоко втройне…       Во сне к Хёнджину опять приходил тот светловолосый парень из магазина фото и радио техники. Усталый мозг всё никак не мог вспомнить его имя…       Кажется, они встретились зимой… Да, точно, именно зимой, в середине февраля, когда морозы уже не били так сильно по иммунной системе и можно было выходить на улицу не закутанным с головы до ног, словно бабушкин валенок. Хёнджин помнил, что тот парень (вроде бы, его звали Феликс… Определённо Феликс — другое имя ему бы просто не подошло) был одет в белоснежный ватник, на одуванчиковой голове — синяя шапка, и ещё эти смешные лыжные очки, которые используют при езде, чтобы снег в глаза не летел. На удивление, Феликс не был лыжником. В целом — заставлять его гулять в пасмурную погоду было себе дороже… Это Хёнджин узнает намного позже…       Как и то, что Феликс был из Австралии. А потому переносил Пусанские холода втройне тяжело. Иногда, чашки горячего какао было мало, чтобы отогреть его замёрзшее нутро и ледяные руки. На удивление, только душа его никогда не мёрзла и всегда сияла…       Они встретились зимой, когда Хёнджин в очередной раз купившийся на уговоры своих неугомонных друзей, обещания о целесообразном вознаграждении и всего остального, что подразумевается под понятием «выгодная сделка», пошёл вместе с Чонином и Банчаном в небольшой антикварный магазин на углу, неподалёку от университета. Солнце как на зло уже успело нагреть асфальт и стеклянные витрины; зайчики прыгали по полкам — от одной дискете к другой, пролезали между объективами старых фотокамер и искали своё незримое отражение в чёрной поверхности виниловых пластинок.       Хёнджин упорно делал вид, что ему нисколько не интересна вся эта старая чепуха — кучка барахла, не более того. Он слегка надменно смотрел на смеющихся друзей, перебирая пальцами пластинки на стенде, но в тайне немного завидовал этой беспечности и простоте.       Колокольчик над дверью звякнул. Сначала послышался громкий «чих», а затем сдавленное «Просите…»       Хёнджин навсегда запомнил эти карие глаза, так растерянно, но пронзительно глядящие вглубь магазина, не фокусирующие взгляд ни на чём конкретно и одновременно пытающиеся вобрать в себя всё разом. Эти глаза будут сниться ему в кошмарах — воспалённо-красные, полные слёз и боли. Такие, какими он запомнил их в последние минуты…       Хёнджин не мог сказать с точностью, что было потом — всё закружилось и завертелось, он оказался в каком-то тумане, раздираемый чем-то доселе неизведанным изнутри. Это было озарение…       В следующий раз они встретились уже в марте — по случайному совпадению в том же самом магазине. Прямо в день рождения Хёнджина. И снова как гром среди ясного неба — Феликс зашёл именно в тот момент, когда его ждали меньше всего. С соломенной шляпой на голове и висящим на верёвочке фотоаппаратом на груди. С россыпью веснушек на щеках — и как Хёнджин мог не заметить их в предыдущий раз?!       На самом деле, он продумывал эту встречу заранее — с присущей ему тщательностью выбирал каждую реплику, подбирал одну за другой буквы, тайно надеясь произвести неизгладимое впечатление… Однако, стоило ему, наконец, решиться и подойти, как из приоткрытого рта несвязной массой полилось что-то совершенно невразумительное. Впечатление он однозначно произвёл. Неизгладимое…       Феликс лишь улыбнулся. А дослушав до конца, рассмеялся и, вытащив из своего кармана ручку и из кармана Хёнджина его руку, записал на запястье номер телефона. Подумал с секунду и дорисовал в нижнем правом углу цыплёнка.       Хёнджин на всю жизнь так и запомнит его цыплёнком — маленьким, жёлтым и беззащитным. Вот он танцует под дождём, босыми ногами подпрыгивая над разгорячённым асфальтом, одетый в солнечный дождевик, с бренчащими браслетами на запястьях и щиколотках, с потёртым Олимпусом, фотографирующий всех и вся, в плавательных шортах прыгающий с тарзанки в речку, с испачканным соком клубники ртом или пакетиком шоколадного молока, с книгой в гамаке или вечером глядящий на звёзды сквозь линзы дедушкиного телескопа, в кресле с котёнком или с удочкой у озера, с руками в муке и формой для выпечки, со свежеиспечённым брауни или шоколадным тортом, фруктовым льдом или кусочком пиццы с потёкшим сыром, с разбитыми в кровь коленками и пластырями, приклеенными поверх крест на крест…       А вот его нет…       …       Хёнджин вновь подскочил, разбуженный очередным резким ударом грома. От неожиданности он стукнулся затылком о дверь, у которой так и уснул прошлым вечером, не найдя в себе сил дойти до кровати. Тело продолжало ныть…       А на щеках застыли дорожки из слёз…       Хёнджин поднялся с пола и подошёл к окну. Взглянул в чернеющую даль, беспросветно намокшую, поглощённую океаном безысходности.       Будильник на прикроватной тумбочке запищал, сообщая о наступлении нового дня. Хёнджин глянул на настенный календарь — бессмысленно, он и так знал, что это за день.       Пятнадцатое сентября. День Его рождения…       И по совместительству — Его смерти…       Хёнджин вновь повернулся к окну. В тот день, два года назад, погода на улице была точно такая же — дождь и ветер, бесконечная буря.       Потому никто не заметил, как солнечный мальчик, поднявшись на самый верх — прямиком к облакам, вспорхнул и полетел вниз, утонув в бескрайних чёрных водах…       Его веснушки остались звёздами на ночном небе, карие глаза — луной и её отражением в оконном стекле.       Хёнджин молчал. Он обещал себе, что соберётся с силами и скажет хоть что-то в этот день — какое-никакое поздравление, пускай и пару слов… Но единственное, что смогло вылететь из его приоткрытого рта:       — Цыплёнок… Ты всё такой же желторотый цыплёнок…