А курила она красиво

      А курила она красиво, так изящно и грациозно, что хотелось смотреть, не отрываясь. И курила по-разному.       Бывает, она выкурит и 2 пачки за день. Смолит одну за одной, не прекращая. Вот уже видишь, что горло ей режет от дыма, а пальцы начинают слабо мелко дрожать. Значит, что-то случилось. Где-то сбился план и выполнить задачу без потерь уже не реально. Значит ей надо кем-то жертвовать. В такие моменты понимаешь, что она больший человек, чем все эти моралисты вместе взятые. Она, в отличие от них, всех своих бережёт до последнего. Для неё нет жертв во благо. Поэтому и смолит одну за одной, понимает, что должна сделать, но никак не сделает. А потом раз пачка, два, бывает даже три — и у неё готов новый план. Кажется долго, но что такое 20-30 минут в сравнении с 15 жизнями? И все её живы, даже почти целы. По крайней мере, уж точно вернуться с теми же конечности, с какими уехали.       А ещё, бывает, она так курит после операций. Особенно детских. Сердце ведь дело тонкое. А уж если его надо оперировать, значит совсем износилось. Говорят, у хорошего врача не менее хорошее кладбище за плечами. Значит, по такой логике, она одна из худших. Гений медицины, вытягивающий практически с того света. Но у всех бывают неудачи. Врач не должен так прикипать к пациенту. А она прикипает. Может и правда плохой врач? Зато человечный. Хотя кому как не мне знать, что человечность в нашем мире — худшее из дарованных качеств. Особенно, когда больше половины твоей жизни должно пройти в тени и реках крови. А она оказалась сильнее, смогла спасать, сама выбралась из своего кошмара. Вот только, когда на руках застывает кровь пациента, она снова курит свои 2-3 пачки. Хорошо, хоть за всех пациентов, которые в тот день, если так конечно случается, умерли у неё на столе. А так давно бы осталась без лёгких. Хотя она давно не курит обычный табак. Лет 8 назад нашла какие-то травяные, теперь вечно шутит на все замечания, что это не вред, а ингаляции.       Но бывает, что курит она совсем иначе. Тогда от неё нельзя оторвать взгляд. Красивым, отточенным движением подносит мундштук к губам. У неё они в такие моменты всегда в бордовой, почти черной, помаде. Неспешно вытягивает и так же медленно выпускает. В такой момент у меня иногда пробегает мысль, что она и не шутит про ингаляции, что так и есть на самом деле. Но мысль эта совсем крохотная, незаметная и неважная. Важно в такие моменты её видеть, с этим на самом деле старым до невозможности мундштуком. Точно никто не знает, а те кто и знают никогда его историю не расскажут. Все давно уже поняли, что любая информация о ней, кроме рабочей, скрыта за сотнями замков и печатей. И даже этот старый мундштук для неё вещь глубоко личная. Но ходят слухи, что нашли его 8 лет назад, когда она смогла наконец добраться и отсудить старую семейную усадьбу, то ли своих опекунов, то ли настоящих родителей. Зачем ей потребовалось восстанавливать старую развалюху, которой этот мундштук должен был быть тогда, никто не знает. Возможно, и она сама этого не понимает. Тогда, 8 лет назад, с ней вообще не понятно что творилось. Жизнь, наверное, у неё тогда менялась быстрее, чем она успевала моргать. А мундштук был одним из тех малочисленных якорей прошлого. Он принадлежал то ли её бабке, то ли какой-то троюродной тетке и был истинным представителем своего времени. Но в её пальцах он словно заново рождался, становился продолжением её изящной кисти.       Когда она курила с мундштуком, выкуривала не больше 1-2 сигарет. Удивительная разница. Да и вся она преображалась в такие моменты. И без того грациозная и изящная, в такие моменты она становилась просто эталоном дамы из высшего общества века так 19. Тогда я вспоминал, что до всей этой истории с интернатом, куда её запихнули те самые опекуны, она училась на дому не только наукам. Её обучали и этикетку, и танцу, и музыке. И я очень надеюсь, что она никогда не узнает, что историю её прошлого я узнал гораздо раньше, чем она сама мне рассказала. Тогда я думал, что она просто хочет набить себе цену этим ореолом тайны. Сейчас я понимаю, что она просто слишком много отдала своему прошлому. Слишком больно ей было открыть мне даже ту малую долю своей жизни, которой в первый раз она поделилась со мной таким же вечером. С этим же мундштуком в музыкальных пальцах.             А бывает, что она не курила практически месяцами. Тогда я понимал ещё более отчетливо, что красиво она не только курила. Каждое её действие, от перезарядки автомата до тонкого разреза скальпелем по груди-одна прекрасная симфония грации и изящества.       Но её пальцы, держащие сигарету, были первым, что я увидел. И пропал я тоже в движениях этих пальцев, одинаково изящно держащих оружие, сигареты и скальпели.