Таинство крещения

Когда мужчина, чуть пошатываясь, стоит посреди пустого храма в одних трусах с плавящейся (на удивление не привычной церковной) свечкой и пропускает мимо ушей затянувшийся монолог Кристиансена; он даже думает о том, что больше не проведет ни одной попойки в компании этого щегла в ужасном розовом поло. Однако стоит признать, что сейчас, в белоснежной позолоченной рясе Джозеф выглядит чертовски горячо. Смолл, чуть щурясь, бегло осматривает ровное светлое лицо, уткнувшееся в старинный переплет какого-то безликого молитвенника. Слов он все еще не улавливает, но, собственно, и не особо стремится к этому. Служитель задумчив и погружен в процесс. Роберт не уверен, что крещение способно как-то изменить его уклад жизни. Совсем не уверен, но споры по пьяни всегда были его слабостью. Именно поэтому он старался не пить с теми, кто берут его на слабо. Однако вчера с нерадивой Мэри приперся и ее муженек, и это закончилось тем, что он с похмелья, уже которую минуту слушает глухой речитатив священника. Перед ногами темноволосого стоит невысокий деревянный таз с плещущейся темнеющей водой. В утреннем мраке церкви прохладно, несмотря на мнимое тепло свечи, обтекаемой пламенными каплями, застывающими посередине. Смолл даже выдумывает молитву собственного сочинения на ходу, просит о том, чтобы Кристиансен поскорее захлопнулся. Ему слишком хочется провалиться в сон, а вертикальное положение, гудящее ноющей ломотой в стопах, никак не помогает его плачевному состоянию. Когда Джозеф замолкает, исподлобья переводя взгляд на зябко сгорбившегося и хмурого гостя, тот мычит что-то раздраженное про то, что надо бы переписать все сраные молитвы. Блондин прячет улыбку, обходя тару и вознося кисть над взлохмаченной головой Смолла, мягко зарываясь пальцами в сухой сенной ворох: — Не пристало сыну Божьему извергать скверну из уст, — шатен недовольно шипит, закатывая глаза, а Кристиансен картинно примирительно вздыхает. — Но никто не может укротить язык: он неуемен, злобен и полон смертельного яда. Им мы восхваляем Господа и Отца нашего, и им же проклинаем людей, созданных по образу Божьему. Из одних и тех же уст исходят благословения и проклятия. Сын мой, этого не должно быть. Роберт хмыкает своим мыслям, когда думает о том, как же разнится его образ святого домохозяина, в совершенстве владеющего барбекю, с тем, каким он открылся ему. Стоит признать, что стейки у него и вправду Богоподобные, если не Божественные. Он все не может понять, Джо действительно повернут на всей этой религиозной штуке, или это один из инструментов вхождения в образ. Но Смолл не может не признать, что даже когда он в роли праведника, он все еще до остервенения горяч. Священник приобнимает мужчину, другой рукой подхватывая сомкнутый замок пальцев, выверенным жестом выуживая белесый цилиндр теплеющей и плавящейся свечки. Он ведет полуголого Роберта к тазу, настойчиво надавливая на жесткий размах плеч и вынуждая его опуститься на колени на предварительно разложенную ткань. Смолла прошивает крупная дрожь, когда шелковый габардин отворотов перестает окутывать обнаженную кожу. Он слышит гулкий стук плоских каблуков за спиной и нарастающий шепот священных писаний. — Кстати, праведник хер-, — он поспешно осекается, поджимая губы. — Не подскажешь, почему ты меня раздел? — Погружение в воду согласно церковному уставу, должно совершаться без одежды, снятие которой уподобляет крещаемого одновременно распятому Христу и Адаму, — коротко чеканит Кристиансен, гремя кропилом о металлический ковш над головой шатена. Вновь зачитывая слегка различаемые, но сильно исковерканные молитвенные строки, Джозеф ритмично вышагивает из-за спины Роберта, окуная волокна в освященную воду. Предупредительно осматривая напрягшееся лицо Смолла, блондин распрямляет плечи, взмахивая кистью и окропляя «прихожанина». Мужчина вздрагивает от холодных капель, уколовших кожу, и фыркает, отряхиваясь на манер собаки. Он недовольно бурчит, неприятно удивляясь погружению в, казалось бы, сценку, придуманную на хмельную голову. Священник позади нависает над темноволосым, быстрым движением вытаскивая темную крошечную бутыль с пряно пахнущим маслом из-за складок одеяния и капая им на костлявые пальцы, приближаясь к нему, потерявшему бдительность. Восковые блестящие фаланги опускаются на вздымленные плечи, плавно оглаживая волокна мышц и прощупываемые кости. Смуглая кожа податливо перекатывается в умелых руках, перенимая блеск масла и вздымаясь бежевыми полосками шрамов. Роберт неопределенно мычит, тем не менее послушно застывая и отдаваясь вчерашнему собутыльнику. Кто бы знал, что и так безызъянный Кристиансен обладает искусством массажа. Замерзшее тело распаляется тлеющими углями — широкими ладонями, очерчивающими каждый мускул торса. Лопаток невесомо касается ряса, пока руки служителя размашисто растирают грудь, поднимаясь к шее и круговыми жестами проходясь по линии челюстных костей. Смолл затаивает дыхание, аккуратно, не опуская плеч, выдыхает, не сопротивляясь обряду. Вряд ли такие обряды проводит священник, но кто он такой, чтобы сейчас оспаривать действия сосредоточенного блондина. Джозеф кажется совсем невозмутимым, когда как Роберт сдерживает тяжелые вздохи, неусидчиво ерзает и практически изнемогает от желания поцеловать светловолосого. Служитель оставляет распаленное тело, напоследок ненавязчиво смазывая поцелуй за ухом, от которого мужчина вздрагивает; снимая оставленную в канделябре свечу и поднимая ее чуть выше головы. Он неотрывно следит за вальсирующим пламенем, провожая взглядом сбегающие вниз прозрачные капли, оставляющие белеющий шлейф. Одна капля добирается до конца парафина, срываясь с цилиндра и падая на смуглую шрамированную спину. Смолл передергивает плечами, рефлекторно и от неожиданности. Лицо все больше багровеет, а грубые пальцы сминают ткань под коленями. Слегка остывший воск растекается по нервным окончаниям до пят и наливается свинцовой тяжестью внизу живота. Материал стремительно твердеет на коже, слегка плывя по краям. Вслед за первой на спину опадают еще несколько, дробная капель которых глухо поглощается. Роберт глубоко вздыхает, чувствуя, что вот-вот отключится из-за жара, источающего собственным организмом и резонирующего с расплавленным воском. Кристиансен перемещает свечку в левую ладонь, протягиваясь над темноволосым и грубо поворачивая пылающее лицо к своему, увенчав щетинистый подбородок длинными пальцами. Стушеванный и загнанный в угол, Смолл блуждает взглядом от затуманенных лазурных радужек до растягивающихся в усмешке губы. Очередная капля битума резво отрывается от общей массы, брызгами разбиваясь на щеке мужчины. Джозеф размазывает остывающий воск в подобии креста, невесомо жаля чужие губы и шепча молитву. Служитель издевательски приближается к шатену, выдыхая в самые поджатые уста Роберта: — Я с вами во все дни до скончания века. Аминь.