Хороший день

Сегодня был хороший день. День, когда он мог наесться досыта. День, когда он просыпался от рассветного луча солнца, а не от атаки дикого зверя или демона. День, когда тело болело только от приятной ломоты в тренированных мышцах, а не от ран. День, когда солнце светило в меру, и не надо было укрываться ни от стены дождя, ни от палящего жара. Требования Иноске к «хорошему дню» были невысокими. Звериными, что с них взять. — Иноске! Мыться! Возмущенный окрик Танджиро поймал его, когда Иноске собирался незаметно улизнуть в соседний коридор, избегая одного из тех непонятных и неприятных действий, которых от него требовало нахождение в обществе. Мыться ему не нравилось: горькое мыло лезло в глаза и в рот, оставляло на нём свой щелочной запах вместо запахов леса. — Не буду! — активно засопротивлялся он, пытаясь попятиться вглубь коридора; но поздно, Танджиро крепко схватил его за шкирку, — Это смоет с меня всю маскировку! Я должен пахнуть как зверь! Танджиро был глух к его нелепым, на скорую руку выдуманным причинам. — Будешь мыться или спать на улице! В комнате от тебя такая вонь стоит! В ванной комнате было хорошо. Иноске с удовольствием обрушил на голову очередную бочку теплой воды, встряхнулся, как зверь, и зачерпнул еще одну. Зенитцу успел уже закончить купаться, переодеться в сухое и отправиться выпрашивать у девчонок булочки, которые бы те и так дали им к ужину, а он всё плескался, разморенный теплой водой и тяжелым, влажным воздухом. — Сначала не затащишь, потом не вытащишь, — покачал головой Танджиро, — Иноске, хватит уже, иди вытираться. Иноске видел, что тот не сердит и не устал от него, наоборот, улыбается со всем тем бесконечным добром, как умеет только он, и крохой веселья. Можно было поплескаться еще, но взгляд невольно зацепился за влажные черно-красные кудри, липнущие ко лбу, за мышцы отточенного в тяжелых тренировках тела, не скрываемые ничем, кроме ничтожных завитков пара, за капли воды, стекающие с недовыжатых волос на уже вытертое тело. Завороженный, Иноске подошел, и, вместо того чтобы забрать протянутое ему полотенце с рук, чуть наклонился и боднул его головой. Сверху послышался хохот, чужие пальцы неуверенно сжались через полотенце на его волосах, собирая с них влагу: — Иноске… Ты как маленький… Был бы он как маленький, пересохло бы его горло от открывшегося вида точеных косых мышц пресса и кучерявых волос лобка, оказавшихся так близко? Если бы Танджиро воспринимал его только как недолюбленного ребенка, было бы в его голосе это плохо скрываемое смущение? Озарение было простым, ясным и легким. Сотни мелких кусочков паззла собрались воедино: ощущения от улыбки Танджиро, ощущения от похвалы Танджиро, ощущения, когда разум берет верх над впавшим в отчаяние телом, только потому что Танджиро сказал не умирать. Взгляды, задержанные на секунду больше, чем требовалось бы. Тело, в пылу сражения реагирующее на приказы Танджиро быстрее, чем можно успеть подумать. Острое желание изорвать любого, кто причинял Танджиро вред. Сейчас, когда отдельные фрагменты собрались воедино, отпираться больше не было смысла: да и Иноске никогда бы не стал тем, кто обманывает себя. Он желал Танджиро. И Иноске было непонятно, что он должен сделать. Он был необразованным, но не тупым, он всё ловил на лету. Из обрывков чужих разговоров, крошечных шепотков случайных прохожих он знал, что человеческий брачный танец долог и сложен. Все эти «подарки», «долгие прогулки» — должен ли он устроить их? А ведь есть еще и та часть, что остается за закрытыми дверями, которая существует, но о которой никогда не говорят, и о которой Иноске не имел никакого представления. — …Иноске? — чужой голос звучит встревоженно. Кажется, он затих слишком надолго. Не только затих, но и мерно бился головой о чужие руки, как обычно бился о дерево, пытаясь заставить голову думать, только много легче, подсознательно контролируя свою силу, когда она относилась к Танджиро. Однако, есть в этом голосе что-то кроме беспокойства. Что-то, что даёт ему толчок. Иноске кладёт ладони на чужие бока, — вместо мыслей о последствиях в голове звенящая пустота — и медленно выпрямляется, прочерчивая ими дорожку вверх, к подмышкам. Большие пальцы приходятся на упругие мышцы чужой груди, а взгляд напротив оказывается как-то слишком близко. — Иноске, — в севшем голосе не различить эмоцию, — Что ты, по-твоему, делаешь? Иноске не нужно иметь особенный нюх, чтобы распознать оттенок человеческого запаха, или особенный слух, чтобы уловить изменения в ритме сердца. Даже своё собственное, звериное чутье излишне. Ему хватает обычного человеческого восприятия, чтобы увидеть расширенные зрачки, ощутить руками напряженность тела, учуять тонкий запах, которого раньше не было — и разглядеть в этом взаимность. И Иноске отвечает: — Не знаю. Он не знает, как нужно вести себя по-человечески, но животный инстинкт ведет его — ближе, — Иноске сокращает и без того ничтожное расстояние между ними еще на несколько сантиметров и кладёт щеку на чужое плечо. Здесь, за ухом, через обезличивающий щелочной запах мыла проклевывается запах самого Танджиро. От всего этого: близости, запаха, чужого тепла — сердце ходит ходуном и кровь будто кипит в венах, принуждая что-то делать, делать, делать — но он не знает, что, и жажда действия оседает мелкой дрожью в кончиках пальцев. Он требует: — Покажи мне, что надо делать. Чужие ладони запоздало покидают его волосы — позабытое полотенце скользит на пол — и упираются в его грудь. С силой, но недостаточной, чтобы сдвинуть упрямого парня. — Мы не должны, — голос пытается звучать строго, но предает хозяина, улетая на слишком высокие частоты, — Так поступают только когда любят. Иноске тихо фыркает ему в шею. «Любят»? Очередное непонятное слово. Так говорят о родственниках, но Иноске уже знает, что родственники — это другое, а есть вот такое еще одно особенное «любят», которое никто не может толком объяснить. Танджиро пытается: — С самым близким человеком. — Это ты, — уверенно соглашается Иноске, с жарким удовлетворением наблюдая, как от тепла его выдоха идёт мурашками кожа рядом с ухом Танджиро. На короткую секунду тот затихает. Иноске тихо празднует победу: не часто ему удаётся одержать верх в словесном поединке, не его это поле боя. — Нет-нет-нет, — снова пытается образумить его парень, — Самый близкий. Это должен быть самый важный для тебя человек. — Снова ты. — …которому ты больше всего доверяешь… — Всё еще ты. — …с которым хотел бы прожить жизнь… — Тебе не надоело? — разморено и искренне интересуется Иноске и уже специально легонько дует на чужую кожу. Танджиро дергается и ненадолго затихает. Иноске гадает, что происходит на этот раз в его чересчур крепкой голове: может, перебирает очередные варианты объяснений, на которые Иноске может ответить очередным согласием? Он не успевает ни заждаться, ни встревожиться, когда Танджиро, наконец, принимает решение, снова запускает руку в его волосы, чтобы направить голову, и прижимается к его губам своими. Иноске фыркает несколько раз и поспешно отстраняется. Вытирает рот ладонью. Спрашивает с подозрением: — Ты пытаешься съесть мой рот? Танджиро смеется тем тихим и беззлобным смехом, на который невозможно злиться: — Я показываю, — он качает головой, — Это поцелуй. Люди обычно… начинают с них. Губы и язык очень чувствительные, поэтому людям нравится ими соприкасаться. Иноске кивает со всей серьезностью. Звучит не очень логично, но Танджиро не стал бы врать ему, чтобы поглумиться, и Иноске склоняет своё лицо обратно, чтобы вернуть этот… поцелуй. Получается неловко. Он почему-то думал, что будет мешаться нос — но он не мешается, зато, они стукаются зубами. Иноске запускает изголодавшиеся по действиям руки в чужие еще влажные волосы, чтобы избежать путаницы в движениях — и да, так гораздо удобнее. Он сминает нижнюю губу Танджиро между своими, он чувствует его дыхание — и неожиданно, но это и правда приятно. Иноске подается ближе, еще ближе, чем до этого, сводя расстояние между их телами до нуля — и замирает. Танджиро давится тихим всхлипом в поцелуй. Его собственный член, давно возбужденный, оказывается зажат между их животами, но что еще слаще — он чувствует кожей член Танджиро, такой же болезненно-упругий, жаждущий прикосновений. Перед глазами марево, его ведёт, он не знает, что должен делать, но инстинкт настойчиво заставляет его ощутить это снова — он ничтожно отводит бедра и прижимается снова, и снова, и снова. Танджиро давит тихий скулёж. На короткое мгновенье Иноске трезвеет — что, если он делает что-то не так? что, если Танджиро не нравится? Иноске обеспокоенно вглядывается в его лицо, но взгляд напротив замутнен наслаждением, и Танджиро тянется к нему восстановить разорванный поцелуй — беспокойство растворяется, и Иноске продолжает. Удовольствие быстро копится странным, разрастающимся напряжением внизу живота — Иноске молод, изголодался по прикосновениям и не знает, что принято сдерживаться для продления ощущений. Он чувствует, что что-бы-это-ни-было близко, но всё заканчивается даже слишком быстро: Танджиро просовывает ладонь между их телами, чтобы сжать оба члена своей крепкой ладонью — и оглушительная разрядка настигает Иноске почти мгновенно. Кулак Танджиро совершает последние несколько резких движений, и он с очередным тихим всхлипом — Иноске бы слушал их вечно — изливается следом. Иноске тяжело и шумно дышит, снова утыкаясь носом в шею Танджиро. Они в поту, сперме и слюнях — Иноске нравится этот их общий запах, ему даже немного жаль, что Танджиро точно заставит снова отмываться. — И это всё? — бахвалится он, едва отдышавшись, — Очень просто! Сто раз так смогу! Танджиро почему-то снова смеется. — Вообще-то, это далеко не всё— Иноске слишком возмущен, чтобы дать ему договорить: — Не всё? Ты скрываешь от меня что-то? Считаешь меня слабаком?! А ну иди сюда! Танджиро уворачивается от его загребущих объятий и возмущается в ответ: — Эй! Не всё сразу! Точно. Человеческие брачные игры такие долгие. Иноске не сложно подождать. Они домываются в остывшей воде, опаздывают к ужину, и почему-то выслушивают пространную лекцию от госпожи Кочо о том, что они должны контролировать дыхание в любой — совсем любой, слышите! — ситуации. Её глаза горят лукавством, — Иноске слишком занят сметанием остатков ужина, чтобы распознавать такие знаки, а вот Танджиро заливается краской. Иноске засыпает в теплой постели. В голове у него до сих пор крутится «не всё сразу!» — непрозрачно обещающее ему продолжение, и он не может перестать улыбаться под маской. Сегодня был не хороший день. Сегодня был замечательный, просто великолепный день — и Иноске постарается, чтобы таких дней стало больше.