Булочная Германа Супре

Притаившись на одной из старых узких улочек Олларии, где проезжая часть, выложенная булыжниками, помнила копыта благородных коней и деревянные колеса карет, а на балконах одну половину года цвели настурции, герани и бегонии, а другую — лежал пушистый снежок, творила волшебство булочная Германа Супре. В летнее время, стоило только забрезжить первым лучам рассвета, как распахивались настежь окна, разжигались исполинские печи, а два веселых молодых пекаря, Йоганн и Норберт родом из Горной Торки, принимались вымешивать тесто и раскладывать его по формам, острыми лезвиями нанося причудливый геометрический рисунок на верхушки будущих хлебных буханок. Паоло, кондитер, появлялся часом позже. Он лихо повязывал на голове бандану, доставал из холодильника слоеное тесто и, мурлыкая под нос кантину, брался за выпечку роскильяс, которые каждый посетитель получал вместе с кружкой крепкого дымящегося утреннего шадди. Багеты и бриоши, птифуры и бенье, плошки горячего шоколада с морисскими специями, мягкие, политые сиропом вафли и вездесущие искорки используемой вместо кондитерской посыпки пыльцы фейри, исполнявшей самые сокровенные желания. С приходом холодов, студивших воды Данара и гонявших по тротуарам поземку, булочную пронизывал запах корицы, а колокольчики над дверью начинали звенеть особенно хрустально. Герман Супре, почти всегда лично находившийся за прилавком, улыбался тепло, согревая продрогших горожан, и прищурив на мгновение большие и выразительные лакричные глаза, подсказывал, что больше всего придется им по душе. В булочную круглый год захаживали и студенты-унары из расположенного неподалеку колледжа Лаик, с рюкзаками, книгами, тубусами и красными от недосыпа глазами; и лощеные, но уставшие представители старой знати, руководившие нынче не герцогствами и графствами, а огромными корпорациями; и даже придавленный тяжестью мира, лежавшего на его плечах, премьер-министр Квентин Дорак появлялся три раза в неделю, чтобы сыграть с Германом, своим крестником, в кости и выпить тизана, заваренного специально для него с северными ягодами и сушенной вишней из Старой Эпинэ. Сердце Германа было переполнено любовью ко всему сущему. Он оставлял блюдца молока ежикам и домовикам, подвешивал на нитках сухари для синиц и чаровниц и разбрасывал в траве близлежащего парка блестящие в лунном свете суаны для гномов. И все же, в маленьком, крохотном и неприметном уголке его души обитала печаль. Чаще всего она сворачивалась клубочком и мирно спала, но порою тихонечко скреблась об ребра, пищала и просила утешения. В такие дни, Герман закрывал пекарню и спешил домой, чтобы, приготовив жасминовый тизан, устроиться в гостиной на пушистом ковре и читать вслух первую попавшуюся сказку. Про домовиков, чаровниц и гномов. Про Гальтарских драконов, смелых героев и их не менее отважных помощников, прекрасных эстэр и Четырех богов, дланями своими вершивших судьбы людей… Герман касался чуть потемневших уголков тяжелого сборника старых историй, медленно отпивал тизан и прикрывал глаза, представляя бескрайние равнины у подножья высоченных скал, тяжелые, подгоняемые мощными ветрами волны, острый запах озона после дождя и фиолетовые очи существ, про которых не было упомянуто ни в одной прочитанной им книге. Он словно помнил. Не мог забыть. Был там. Наяву. Если Герман не находил покоя в сказках, он шел в спальню и, выудив из-под кровати узкую деревянную коробочку, брал в руки черные каменные четки. По его коже будто пробегали тысячи электрических зарядов, приподнимая волоски, и тогда наконец унималась беспочвенная тревога, а печаль засыпала. Герман улыбался. Широко и беззаботно. Легко и открыто. Из его тела выпархивали крохотные золотые мотыльки. Они заводили вокруг него хороводы, пели и плясали, зная, что его свет никогда не обожжет и не навредит. В окна подглядывали смеющиеся эвроты и фульги с горящими глазами. Герман чувствовал их, хоть и не видел. Он просто… верил. И, набрав полные пригоршни волшебства, отправлялся спать, чтобы наутро распахнуть двери и окна своей булочной. И подарить людям частички порою в суете дней незаметных, но таких нужных чудес.