Часть 1
4 мая 2022 г., 08:40
Тихий свет луны пробился сквозь облака над Цинхэ. Звон цепей разнесся по опустелой улице. Вэнь Нин, долгие годы не знавший своего имени, выступил из теней.
***
Это песня позвала его сюда. Он знал. Он не знал почти ничего другого. Песни опутывали его, словно веревки. Они поймали его в ловушку, как кролика в капкан. Затравили, как бешеную собаку. Но эта песня… в ней был вопрос. Надежда на то, что внутри Вэнь Нина по-прежнему мог отыскаться ответ.***
Человек с флейтой опустил инструмент и поглядел на него. Когда он коснулся Вэнь Нина, то коснулся бережно. Его слова были — бормотание под водой, искаженные, дрейфующие, как пузырьки: без смысла. Он протянул руку — так осторожно. Его пальцы легли на головку железного гвоздя, проходившего сквозь череп Вэнь Нина. Когда человек с флейтой дотронулся до гвоздя, будто бы молния пробежала у Вэнь Нина по позвоночнику — до кончиков пальцев, до самых пяток. На улице стало белым-бело: словно луна решила затопить ее.***
Вэнь Цин этим утром спешила; чувствительно дергала его своими пальчиками за волосы, пока стягивала их в высокий узел. Вэнь Нин задерживал дыхание, смаргивая слезы. Пройдут годы, прежде чем он поймет: ее жесткая хватка утром не значила нетерпения — только страх. Будь Вэнь Цин свободна от чужой воли, она каждое утро была бы ласкова с ним. Расчесывала бы ему волосы медленно и плавно. Ровно разделяла бы пряди и осторожно приподнимала. А когда заканчивала, он наливал бы чай им обоим, и они бы пили его босиком, в тишине, пока не были бы готовы встретить новый день. Но сегодня она боялась чего-то. Этот день ничем не отличался от прочих. Вэнь Нин медитировал под строгим оком Вэнь Чжу. Вместе с парочкой других детей он таскал с кухни бао, а кухари смеялись, делая вид, будто просто позабыли у окна свежую корзину. Порой по утрам бывало именно так — Вэнь Нин задерживал дыхание, не морщился от боли в затылке. (Боль билась в основании его черепа.) Вэнь Цин ничего не сказала — просто крепко стиснула его ладонь и вышла с ним в большой мир. — Благополучно ли поправляешься, А-Нин? — спросил Вэнь Жохань, когда позже днем они проходили мимо. Он не наклонился даже самую малость, только глянул вниз, заговаривая с попавшимся на пути ребенком. Вэнь Цин и Вэнь Нин шли по коридорам; Вэнь Нин заблудился, пытаясь найти дорогу обратно в их новые комнаты, и Вэнь Цин заблудилась тоже, но притворялась, что нет. У Вэнь Нина болела голова с тех пор, как он очнулся — после каменной статуи. Порой он не мог уснуть по ночам от слепящей боли позади глаз. Но сестра слышала, как он ворочается, заваривала ему чай и тихо напевала, пока он не уплывал в дрему. Временами у него перехватывало дыхание, или около полудня у него слабели ноги и начинали дрожать, но если ему нужно было посидеть отдохнуть — Вэнь Цин садилась рядом. — Так что же, дитя? — снова подтолкнул Вэнь Жохань. — Как-никак, молодые господа клана Вэнь должны быть сильными и храбрыми. Ладонь сестры крепче стиснула его плечо. — Я в полном порядке, — ответил Вэнь Нин; слова с трудом перекатывались на языке. — Благодарю дядю за доброту. На обратном пути в свои комнаты он услышал, как одна женщина, постарше, прошептала другой: «Вечно он болеет, этот мальчишка».***
Но что-то здесь было не так. Это ведь такая давность, не правда ли? Его голова раскалывалась, вопящая боль пронизывала череп. Была песня. Та самая песня, что позвала его сюда — сюда, на горную тропу, к ногам каменной богини, швыряющей людей налево и направо. Сюда, на тихую улочку, где на мостовой ждет и надеется давний друг.***
Юноша на горе улыбнулся ему. Он протянул руку, чтобы поправить стойку Вэнь Нина, но помедлил, прежде чем прикоснуться, пока Вэнь Нин не кивнул осторожно, разрешая ему. Его называли порывистым, этого юношу. Называли его высокомерным, самолюбивым и наглым. Вэнь Нин навсегда запомнил его на горе — протянутую руку и промедление. — Ладно, — сказал Вэй Усянь. — Ты очень даже хорош, не думай прибедняться. Но если ты просто…***
Юноша на горе улыбнулся ему. — Все в порядке, Вэнь Нин. Делай, как говорит сестра. Он мой брат, я не могу по-другому. И верю, что ты поможешь, ладно? Поможешь держать меня как следует, чтобы я не испортил все труды девы Вэнь. — Ты много уже испортил моих трудов, Вэй Усянь, — сказала Вэнь Цин. — Ах, дева Вэнь такая жестокая. Разве я не был всегда приветлив с тобой? Сестра Вэнь Нина надменно фыркнула; под презрением отчаянно-тихо струилась тревога. — Приветлив, как летний день — такой, когда полно комарья, или когда урожай весь зреет до срока. Их слова камешками отскакивали в траву. Вэнь Цин точила ножи — уверенно и плавно.***
Мальчик на горе, сидящий в ногах у Вэнь Нина, поднял взгляд и улыбнулся. Покрутил ручонками небольшую игрушку, сплетенную из травы. — Все в порядке, А-Юань? — спросил Вэнь Нин, приподнимая мальчику волосы, чтобы завязать их перед наступлением дня. — Я не делаю тебе больно? А-Юань замотал головой так яростно, что вся кропотливая работа Вэнь Нина пошла прахом. Наблюдавшая за ними бабушка рассмеялась, и Вэнь Нин засмеялся тоже. Еще было время. Цвели лотосы.***
Вэнь Нин, все еще пропахший редисом, спустился с горы вслед за юношей, который всегда улыбался — за исключением случаев, когда этого не делал. И была песня. Вэнь Нин потянулся сквозь грудную клетку Цзинь Цзысюаня, словно сквозь бумажный фонарик — словно там не могло быть ничего тяжелее молитв и языка пламени.***
Бывают люди — ножи. Бывают люди, что держат их. Вэнь Нин никогда не хотел становиться ножом. Он хотел быть просто мальчиком, а затем — мужчиной. Он хотел, чтобы сестра не волновалась, никогда больше не знала страха. Он хотел быть достаточно сильным, чтобы ей не приходилось высматривать синяки у него под кожей или беспокойно дремать у его постели ночами, когда его мучила лихорадка. Вряд ли у него еще когда-то появятся синяки. Больше ему не исцеляться от них, не видеть, как пожелтевшее и пурпурное выцветает к румянцу нетронутой кожи. Больше ему не проснуться с ладонью сестры на лбу. Вэнь Нин просто пойдет и отыщет какую-нибудь речушку — после неудачных стычек — и осторожно смоет с себя всё. Заштопает себя, стежок за стежком, и скажет себе, что раз уж боль сейчас ощущалась иначе — то и вовсе не была болью.***
Когда Вэнь Нин был ребенком, он заглянул в каменные глаза статуи и почувствовал, как кусок жизни покидает его. Вэнь Цин оттащила его прочь. Люди умирали вокруг — родители, родичи, члены клана, — а Вэнь Нин выжил. Когда Вэнь Нин был юношей, он увидел, как в глазах его сестры гаснет свет. Он почувствовал, как что-то покидает его. Он пережил и это.***
Была песня, и она позвала его сюда. Сюда, на бой. Сюда, на отдых. Сюда, в теплую грязь цветущего сада, где Вэй Усянь насвистывал себе под нос, пока помогал А-Юаню полоть редис.***
Вэнь Нин выжил, потому что отец настолько любил его, что толкнул в руки Вэнь Цин и приказал ей бежать. Вэнь Нин выжил, потому что сестра настолько его любила, что крепко обнимала и берегла от всего плохого — от каменных богинь, лихорадок и жестоких кузенов. Вэнь Нин выжил, потому что во мраке Цишани он помнил мягкие руки бабки, рассказы деда, смех матери. Он помнил достаточно, чтобы держаться за всё это среди темноты. У него была роскошь — память о доброте, и оттого он мог позволить себе быть добрым. Вэнь Нин выжил, потому что Вэй Усянь настолько любил его, что оторвал себя от любого дома, который знал, изрезал себе руки на сотню талисманов и пустил корни в мертвой земле. Вэнь Нин выжил, потому что слышал песню и шел за ней. Он надеялся, что А-Юань вспомнит это, когда их не станет — мягкие руки бабушки, рассказы Вэй Усяня, смех четвертого дядюшки. Он надеялся, что А-Юань вырастет, зная, что его любят — что, если случится что-то плохое, сильные руки всегда подхватят его и унесут прочь. Вэнь Нин надеялся, что А-Юань вырастет с памятью о доброте в своем сердце — и эту доброту проявит к другим в свой черед. В клане Вэнь платили добром за добро. Отдавали, что причиталось. Вэнь Нин чувствовал, как течет любовь сквозь его остывшее сердце — любовь к ребенку, которого Вэй Усянь обсыпал пригоршнями нагретой солнцем земли. *** Была песня. Вэнь Нин накрепко зажмурился. Был лунный свет, и улица, и он не помнил своего имени. Основание черепа раскалывалось, пульсировало от боли, которая не была болью, которая не считалась, у которой не было имени. Мир затопило белым.***
— У тебя болит голова, А-Нин? — Ладонь сестры прохладой легла на лоб. — Нет, я в порядке, сестра, — заверил Вэнь Нин. Она хмыкнула, не вполне поверив, и вернулась к его прическе.***
Вэнь Нин выжил, потому что некоторые люди любят ножи. Некоторые так любят хороший клинок, что не дадут расплавить его до шлака — даже если еще не уверены, как владеть им.***
— Да, всё хорошо, я в порядке, — сказал Вэнь Нин тоном, который позаимствовал от Вэй Усяня — и теперь всерьез подумывал вернуть. Вэнь Цин от этого подозрительно щурилась, а у сестры из-за него уже хватало морщин. Он опустил голову и вернулся к чистке редиса.***
Юноша на горе истекал кровью. Вэнь Нин крепко держал его. Он колебался, прежде чем коснуться его. Его ладони на плечах у Вэй Усяня дрожали. Ему хотелось бы быть сильнее. Хотелось, чтобы в его руках Вэй Усянь был спокоен и в безопасности.***
Вэнь Цин рыдала над ним. Именно такого он всегда хотел избежать. Сестра слишком часто плакала над ним в темноте. На этот раз она даже не пыталась сдержаться, но дождь заглушал ее. Дождь заглушал всё, кроме песни. Песня. Она сошла к нему, как приглашение к танцу. Накатила, как морская волна — Вэнь Нин ни разу не видел моря и не чувствовал волн, но сейчас чувствовал, как она увлекает его с собой, под себя. Она прогрызалась сквозь холод в его конечностях. Заставляла бурлить в жилах застывшую кровь. Вэнь Нин никогда раньше не был способен к ярости.***
Сердце Цзинь Цзысюаня билось в его ладони, как кролик.***
Он был ножом. Когда-то ему хотелось быть достаточно сильным.***
Вэнь Нин пришел в себя — как ребенок, которому нечем дышать. Руки и ноги налились свинцом. Легкие бессмысленно расширялись и сокращались. Лунный свет сочился на тихую улочку в Цинхэ. — Вэнь Нин, ты… — Вэй Усянь помедлил, прежде чем прикоснуться к нему. Окровавленные железные гвозди лежали у их ног, между ними. — Тут… дождь? — прошептал Вэнь Нин. Улицы казались скользкими, черновато-блестящими для его колеблющегося взгляда. — Нет, — ответил Вэй Усянь. Он стиснул локти Вэнь Нина, держа его прямо. — Вэнь Нин, — спросил он, — с тобой всё хорошо? Вэнь Нин уставился на него — большие глаза, выбившиеся из-под алой ленты волосы, отлившая от щек кровь. Он думал, что никогда больше не увидит Вэй Усяня. — С тобой всё хорошо? — вновь спросил тот. — Да, — произнес Вэнь Нин. — Я в порядке. Пальцы Вэй Усяня впивались в кожу, и Вэнь Нин не мог чувствовать ничего, кроме их давления — формирующихся впадин, отпечатков пальцев, вжимающихся в плоть. — Ага, — сказал Вэй Усянь. — Я тоже.***
Юноша на горе улыбнулся ему. Юноша на горе корчился в траве, а Вэнь Нин держал его обеими руками — скользкими и красными, и страх переполнял его. Юноша на горе помедлил, прежде чем коснуться его — не из страха; из осторожности, из доброты, потому что ждал, не вздрогнет ли он. Вэнь Нин умирал трижды: ребенком, глядя в глаза каменной статуи; юношей, насаженным на изобретение друга, брошенным истекать кровью в братской могиле; жертвой, орудием, которое нужно обезопасить — и вот, железо плавно скользит в его мозг. У Вэнь Нина так долго была только сестра. Она заплетала ему волосы и сидела с ним, когда у него был жар. Он приносил ей перекусить, когда она забывала поесть за весь долгий день, и старался сделать так, чтобы она не переживала. Он лежал, остывая, под дождем и хотел извиниться перед ней за то, что не пережил ее. Вэнь Нин выжил — он прошел сквозь камень, воду, огонь. Он умирал по их милости. Он был здесь, стоял на открытом воздухе, пытаясь не развалиться на части в объятиях друга. Ему хотелось сказать юноше с горы: спасибо. Ему хотелось спросить: стоило ли оно того? Всё, что ты сжег ради нас; всё, что пролил ради нас. Я так много тачек с редисом свозил на рынок. Ты сидел в своей поношенной одежде, что-то строгал, насвистывая, и смешил меня. У сестры постоянно подгорала картошка, четвертый дядюшка любил звезды, а бабушка порой тихо пела, если хорошо попросить. У нее был славный голос, и она знала так много песен — и глупых, и длинных, и таких, где поется о любви, о славе и о том, как становятся взрослыми. А-Юань постоянно пытался ей подпевать. Стоило ли оно того — ради всех этих песен? Стоило ли тех песен то, чем всё кончилось? Последние двое с Погребальных холмов, плачущие наедине — здесь, так далеко от дома? Мог ли из меня выйти нож получше? Мог ли бы из меня выйти брат получше — получше сын, получше мужчина? Стоило ли оно того — теплота тех костров, те последние песни, грязь у нас на руках и улыбка у сестры на лице? В конечном счете — правильно ли мы всё сделали?***
Лунный свет сочился на тихую улочку в Цинхэ. В гостинице по соседству мальчик с горы напевал себе под нос песню. Мелодия не шла у него из головы уже неделями — с самой деревни Мо. — Ты правда уверен, что она из Гусу? — поморщившись, спросил Лань Цзинъи. — Я вовсе такой не помню. — Уверен, — сказал Лань Сычжуй. Он перестал напевать, но песня продолжала звучать на задворках мыслей, так же легко и привычно, как играет солнце на теплой земле и зеленых ростках. — Она звучит… как дом.
