Правильный язык

      Темное бордо кажется черным в бокале, когда свет в шикарном номере пятизвездочного отеля гаснет, позволяя красному неону взять верх. Сашенька еще не пьян совсем, но уже обнажен, почти: его белая расстегнутая рубашка не в счет.       На коленях Шанхая удобно, ведь теперь не нужно вставать на носочки, чтобы прижаться к чужим губам, почувствовать их удивительную мягкость. Петербург целует любовника с упоением, ласкает языком, тихо постанывая в приоткрытый рот. Жмется, трется и ластится, вздрагивая от ответных жадных касаний. Жмурится довольно, когда умелые руки обхватывают его напряженный член, и едва не проливает вино из бокала, который так и не выпустил из рук, когда диалог перестал быть похож на что-то конструктивное. Взаимные намеки, скрытые подтексты и откровенное желание сочилось из их уст весь вечер, подогревая интерес, и первым, как на зло, сорвался Романов, проигрывая этот маленький бой.       Шанхаю, безусловно, нравилось доводить Петербург до такого состояния, когда последний не мог контролировать себя, позволяя безумию застилать холодный рассудок.       Дергает ширинку черных брюк, рвет, кажется, но на тряпки китайцу совершенно наплевать, ведь важно не это совсем. Важен Саша, вжавшийся членом в его подтянутый и крепкий живот, шепчущий какие-то глупости на своем красивом русском, целующий мокро его напряженную шею, желающий ощутить его в себе.       Маленький смелый зверек, не побоявшийся раскрытой пасти дракона. Не менее опасный, живучий, верткий, хитрый: он смог его обмануть, проникнуть в разум и душу, закрепляя свои права в потемках чужого сознания. Теперь же страх утратил вовсе, зная, какое влияние имел на один из крупнейших городов в мире: дерзил, спорил и хлопал дверями, не опасаясь последствий за свое откровенно отвратительное поведение. Другой получил бы пулю в голову, а он – член в свою узкую задницу, и это засранца более чем устраивало.       Сегодня Сашенька молодец: подписал бумаги о крупных продажах, вел себя удивительно послушно и ласково, уступая любовнику почти во всем. То, что он хочет, Шэнь понял практически сразу.       Прочитал в этих нахальных глазах цвета грозового неба.       Они не виделись почти месяц, и молодой организм требовал определенных гормонов. Москва сказал бы недоеб, Шанхай же называл жаждой любви, и это Сашеньке нравилось много больше. Целоваться полез уже на пороге президентского люкса, очаровательно вставая на носочки и обнимая возлюбленного за шею, вынуждая наклониться к себе. Дал себя раздеть, налить вина и развести ноги, разрешая касаться себя везде, где Шанхаю вздумается. Реагировал так очаровательно искренне, кусая тонкие губы, и просил много большего, едва ли не разливая бордо на подушки низких диванов. Сашеньке здесь, по правде, находиться было не положено: локдаун строгий, запрет для всех единый, без исключений или привилегий, но Санкт-Петербург – человек особого ранга. Знал, как развести уступчивого, для него одного, китайца, соблазнить и получить желаемое, срывая табу с запретов. Правила нарушал с завидной регулярностью, и перевоспитать капризного императора казалось невозможным: поздно, да и неинтересно. Своенравным и свободным он нравился Шэню много больше, нежели его бывшие покладистые любовники. Пекин не в счет, но это та история, о которой в приличных домах не говорят даже на кухнях. Не вспоминают, не смеют просто. - Поставь бокал на стол, - приказывает, с усмешкой глядя в безумные глаза, где черти пляшут, в этом блядском показушном тихом омуте. - Зачем? – игриво выгибает тонкую бровь, касается со звоном бокала зубами, делая первый глоток и эффектно двигая бедрами, проезжаясь нежной кожей бедер прямо по чужому возбуждению. Шанхай шипит, скаля зубы в усмешке, и крепче сжимая бледные ноги, не позволяя Петербургу двигаться. - Поставь и узнаешь, баобэй, - пускай Сашенька и без этого хорошо осведомлен. Романов раздумывает над предложением, с интересом разглядывая вино в бокале и делая еще один маленький глоток. Издевается, провоцируя терпеливый город, голодный до его тела, нуждающийся в нем: жажда в его ласках кружила Романову голову безграничностью мнимой власти. Дольше положенного паузы не держит, знает, что коли не подчиниться, то бокал улетит в стену, а его вожмут в подушки и возьмут упоительно грубо, зажимая болтливый рот рукой.       Возможно, именно этого он сейчас и желал.       Облизывает кромку тонкого стекла, глядя прямо в бездну чужих глаз, и не может сдержать звонкого смеха, когда бокал действительно выбивают из его рук. Падает на подушки с тихим визгом, упиваясь реакциями, и сам разводит для любовника ноги, устраиваясь на диванах удобнее, выгибая изящную поясницу. Гортанно стонет, когда сильные пальцы, перепачканные в заранее купленной смазке, толкаются внутрь его тела: дышит часто и правильно, расслабляясь там, внизу, где чужие руки ласкали сильно и нужно. Подставляется, прикрывая мутные от возбуждения глаза, и просит, просит еще. - Шэ-энь, хватит, прошу, - требует, хватаясь за длинные локоны и натягивая их, пытаясь заставить любовника приблизиться, - я готов. - Ты будешь готов тогда, когда я так решу, - не уступает, шлепает легонько по рукам, портящим его безупречную укладку. Петербург ответ не устраивает вовсе, и он больно бьет китайца пяткой по спине, взвизгивая от ответного шлепка по бедру. Успокаивается, сосредотачиваясь на ощущениях и смиряясь с чужим решением: с пальцами тоже – хорошо. - Я скучал… - меняет тактику, смаргивая редкие слезинки и поднимая на Гаогуэя просящий взгляд, - я так скучал по тебе… - Несносный мальчишка, - рычит дракон, возвышаясь над ним и поведя плечами, разминая затекшие мышцы. Встает с диванов, оставляя Петербург потерянным и нуждающимся, поворачиваясь к нему спиной и позволяя насладится черным драконом, неотрывно следящим за Александром своими черными, бездонными глазами, выгравированными на крепких мышцах. Ловит свой бокал, отпивая вина и с усмешкой чувствуя чужие руки на своей груди, тепло обнимающего его со спины Петербурга. Сашенька упертый и свое возьмет без сомнений, даже выведя Шанхай из себя своими капризами. - Ты мне нужен, - давит, спускаясь нахальными руками к паху, лаская член китайца и впиваясь острыми зубками в чужое плечо, - нужен внутри так сильно, что я не могу думать ни о чем другом. - Я знаю, - усмехается, прикрывая глаза от удовольствия и смиряя Александра, будто норовистую лошадь. Он взял бы его и без сцен, но провоцировать Петербург – лучше любой прелюдии. Голодный до ласк, Романов становится мягким и уступчивым, переливается контрастами, распаляет, не стесняясь себя и своих желаний. - Ты это специально, - усмехается Саша, понимая, какую именно игру затеял с ним Шэнь. - Умный мальчик, - разворачивается в объятиях стремительно, вжимая потерявшего бдительность Романова в гладкую каменную стену отеля, поднимая над полом, будто бы Петербург ничего не весил. Сашенька ориентируется мгновенно, закидывая тонкие ноги на талию и чувствуя, как крупная головка упирается в его растянутый вход. Ждет, заглядывая любовнику в глаза и прижимаясь в голодном поцелуе губами, стеная, когда Шэнь все же толкается внутрь, заполняя его собой. Сгорает в пламени дракона, поддается тьме, трепеща в крепкой хватке когтей. - Совершенный… - ломает последний барьер Гаогуэй, и Александр не может думать ни о чем больше. Цепляется за чужие плечи, боясь упасть, но зная, что Шанхай никогда не допустит этого: держать будет крепко, втрахивая его в гладкую стену, выбивая рассудок каждым глубоким толчком. Сводя с ума, возвышая до всего самого прекрасного, самого чудесного внутри трепетной души Петербурга. - Yuán shén, kuài qiān, - жарко шепчет, забываясь в неге и удовольствии, не сразу понимая, что любовник внутри него остановился. Поднимает полный невысказанных вопросов взгляд, и теряется, когда на губах Шанхая видит едва сдерживаемый смех. Гаогуэй не выдерживает, раздираемый рвущимся из груди хохотом, и Петербург совершенно ничего не понимает. - Твой мандаринский ужасен, дорогой, - откровенно смеется, отпуская возмущенный Петербург и помогая тому встать на ноги. Александр заливается краской мгновенно, пряча смущение в сложенных руках на груди, и страсть слезает жирными пластами, оголяя душу и охлаждая разгоряченный рассудок. И что он такого сказал? - Я перепутал интонации? – шипит, отводя взгляд в сторону, не в силах посмотреть сейчас на мужчину, откровенно веселящегося со сказанного им. Он ведь просто хотел попросить сильнее и глубже, и теперь оставалось лишь догадываться, что именно он сказал, будучи лишенным разума от возбуждения. Лучше бы говорил на русском. - Фундаментальный дух тысячи, - сквозь хохот прыскает Шанхай, падая на мягкие подушки и смотря на смущенного, сконфуженного Романова, такого голого и несчастного сейчас, что становилось даже жаль. - Я не это… - Иди ко мне, - зовет, немного успокоившись и приглашающе похлопывая по своим коленям. Они ведь так и не закончили, а Шэнь не любил оставлять столь важные вопросы на потом. - Нет, - рычит алый, словно роза, Романов, поднимая с пола свою рубашку и торопливо одеваясь. Хотелось скрыться где-нибудь от своего позора, раздиравшего его изнутри. - Сюда, Александр, - настаивает китаец, и упертость Петербурга вновь поднимает волну, настраивая дракона на нужный лад. Сашенька, конечно, слушаться не собирается.       Он уходит.       То, как он оказывается вжатым в постели – не помнит.       Стонет лишь сладко, не пытаясь говорить боле ни на своем, ни на чужом диалекте. Только на их общем, доступным лишь для них двоих: языке стонов и сладостных вздохов.