Принципиальный и жалостливый взгляд

2

      Дождь барабанит по толстому стеклу, капли стекают вниз и обрываются на середине, оставляя за собой ровной полоской след, смотря сквозь который, мир предстает искаженным водянистыми кривыми линиями — местами выделяются, как рыбьим глазом, кусочки неба и темная листва плотного ряда деревьев. Абзац начинается внезапно: «Муравьиное стадо семенит по мокрому асфальту, забывая про задавленных шинами товарищей — кто быстрее, тот и жив. Аналогично и в жизни — кто быстрее взбежал на лестницу самосовершенствования и иерархии, беззаботно перепрыгивая через умерщвленных товарищей, тот и смог выжить. Самое печальное во всей этой несчастной метафоре — возможность изначально родиться без ног.»       Сигма раздраженно захлопывает книгу и намеревается попасть ей в мусорное ведро, но фургон резко тормозит, и он успевает лишь впечататься щекой в стену, бросив книжку мимо. Дешевый роман, купленный на последней остановке, падает на пол и залетает в самый угол под кровать — впрочем, там ему и самое место. Покупая книгу с аннотацией про разрушившуюся семейную пару, Сигма меньше всего ожидал наткнуться посреди главы на гротеск и отчаянную философию, как раз наоборот, рассчитывал на примитивный сюжет, который поможет отвлечься от тоски за окном.       С обложки на Сигму картинно смотрел европейской внешности мужчина в черном-черном фраке и улыбался белоснежным рядом зубов, чуть ниже, справа от него, стояла девушка в пышном розовом платье и с тугим пучком черных волос. История в кратком изложении на последней странице повествовала о молодой паре, безоблачную любовь которой сразила измена, а дальше, как Сигма догадался впоследствии, девушка простила избранника и отправилась с ним в счастливый отпуск.       — Никогда бы не подумал, что тебя интересуют любовные истории, — со смехом кинул Николай, наблюдая за сосредоточенным на аннотации Сигмой.       — Я не… — начал было он оправдываться от стыда, но сразу был нещадно перебит.       — О, что ты! Любое чтиво прекрасно, когда несколько суток не вылезаешь из транспорта, — уже открыто насмехаясь, Николай ловко забрал книжку из рук Сигмы. — Я, кстати говоря, знаком с этим шедевром. Возьми лучше «Огни Парижа».       — Про что там?       — Не знаю, я обычно оцениваю по степени бредовости названия.       Париж. Сигма никогда не думал о том, чтобы оказаться заграницей. Для чего?

***

      Залог хорошего настроения достаточно прост — думать хорошо. Придерживаясь правила «думать хорошо», Николаю удается подцепить пальцами мертвую птицу со стекла машины. Приходится оторвать левое крыло, застрявшее в щетке, от этого разводы сильно красят стекло. Он аккуратно снимает остатки и бросает в траву, подставляя ладони под дождь. Кровь смывается достаточно быстро.       — Что случилось? — Сигма встревоженно выбегает из своего фургона.       — Есть желание поглядеть на трупик? — посмеиваясь, Николай рукавом протирает лицо от воды и отжимает косу перед тем, как открыть дверь. — Ничего не разбилось?       — На что… — Сигма бледнеет, бросаясь за машину, куда ему указывает рукой Николай. — Боже, что за мерзость! Надеюсь, не ты ее потрошил?       — Надейся! — смеется. — Так что, все целое?       — Если и упало, то с таким звуком — вряд ли сохранилось.       За время их короткого разговора дождь перешел ливень, а волосы повторно намокли, как и одежда. Николай залезает в салон и выкручивает кондиционер на максимум, куртку бросает на сиденье рядом, неизбежно смирившись, что оно станет мокрым насквозь. Разводы со стекла пропадают по ходу дороги, остается лишь мутный горизонт, и Николаю приходится все несколько часов жутко щурить глаза, до тех пор, пока они не выезжают в город, покинутый дождем. Из-за влажного воздуха здесь совсем тяжело дышать, после ливня на улицы так никто и не вышел. Тишина граничит с пустотой, но облака плещутся в залитых лужами дорогами, колеса фургона давят их и превращают в серые пятна. Они проезжают столовую окономияки, рынок, начальную школу и наконец-то останавливаются у обветшалого здания с вывеской «Отель Ноку».       Это был первый раз, когда Николай решил снять гостиницу. Как оказалось, иногда проживание в отеле стоит в разы дешевле выживания в фургонах. Он выходит на парковку и осматривается. Позади здания грудами свален мусор, в котором копаются несколько бездомных стариков, но, смотря на них, Николай не чувствует отвращения или презрения к той грани бедности и нищеты, к которой они скатились, его начинает терзать чувство родства с этими людьми и закрадывается в груди неприятное унижение. За другим углом отеля стоят две пустующие телефонные будки, в одной из них телефон повис на проводе, а дверь осталась открытой и внутри промокшие книги. Помимо фургонов на парковке еще несколько машин с местными номерами.       — Вот это депрессивное местечко, — Пушкин спрыгивает на землю и оглядывается, стряхивая крошки еды с одежды.       — Ищи плюсы, — Дадзай возится с дверью слева от него.       — Мне кажется, тут нет даже минусов. Осаму поворачивает голову и вопросительно хмурится ему.       — Ну, я к тому, что здесь буквально нет ничего. Повертись пару раз.       — А пейзаж?       — Вид на стаю диких собак. С каких пор тебя устраивает?       — Стой, ты серьезно?       Осаму дергает ручку двери и громко ругается, прищемив ладонь наполовину. А потом выглядывает из-за фургона, рассматривая пустырь, на который выходит большая часть окон отеля. Лай почти не слышно с парковки, зато видно все подробности свары. Дадзай предпочел бы не знать об этом.       — А разве их не должны отлавливать? — Сигма вклинивается в разговор, но на его реплику Пушкин вздыхает.       На входе их встречает молодая девушка с округлым и припухлым, будто у младенца, лицом, она простовата внешностью и одета совсем незаурядно, волосы загрязнились, а в белую блузу въелось пятно от жира, которое она старательно прикрывает рукавом, но назвать ее некрасивой или страшной было бы ничем иным, как приступом зависти. Под ее глазами пролегли синяки, а мешки надулись продолговатыми пузырями, кажется, если ткнешь пару раз, оттуда так и брызнет что-то водянистое, но, несмотря на свою усталость, она натягивает яркую улыбку с пожелтевшими зубами. Внутри отель не теряет своей обветшалости и грязи, запах только усиливается, и Николаю становится тошновато. Съеденная по дороге лепешка начинает отзываться неприятными звуками из желудка, а оставшийся во рту вкус ощущается сильнее, чем раньше.       — У этого отеля есть хотя бы половинка звезды? — шепотом возмущается Йосано, не поворачивая головы и радостно кивая девушке за стойкой.       — Боишься, что мокрица украдет твою зарплату?       Акико посмеивается и отходит к диванам. Три серых заляпанных жиром дивана и два кресла, одно из которых проломлено на сидушке, оно обтянуто красно-белой лентой, дабы уберечь посетителей от травм, если кроме них здесь хоть кто-то останавливается, а что еще более сомнительно — заходит так далеко без чувства отвращения и садится в кресло ожидания. Скорее всего, приди сюда молодая пара, оставшаяся после снегопада, они и то предпочли бы переночевать на улице, а не делить комнату с прогнившим полом. Но в метели железнодорожные компании всегда предлагают лишь самые дешевые и неприглядные гостиницы. Обычно все остаются в поездах, будь то даже переполненная электричка эконом класса, где невольно засыпаешь на плече небритого офисного сотрудника или укрываешься газетой на холодном полу. Да и кому же придет в голову ехать через такой страшный город? Вряд ли сюда приезжают. Люди отсюда стремятся уехать, хотят поскорее забыть увиденных под лавками вокзалов спящих бедолаг, хотя таких, право, и в Токио полно, но здесь от их ободранных брюк исходит какой-то особый зловонный аромат.       Николай машет Йосано рукой, подзывая ее.       — Комнаты готовы, — говорит он это без тени радости или печали. — Отпишись остальным, чтобы возвращались. Хочу ближе к вечеру небольшое собрание устроить.       — Расскажешь, как спастись от мокриц?       — Бинго! И от диких животных. Но здесь я не уверен, что шучу.       На последней фразе Йосано меняется в лице и кидает косой взгляд на хостес. К моменту, когда солнце становится слишком жадным, чтобы делиться своим теплом, Николай успевает собрать всех в коридоре.       Ковролин на полу затертый, не менялся, наверное, ни разу, но это не мешает Дзено развалиться на нем, оперев затылок о кресло. Сигма не особо возражает и подминает ноги под себя, иначе пришлось бы положить их Сайгику на голову. Расположившись в подобной тесноте, труппа честно старается внимать всему, что говорить Николай, но дни дороги помотали слишком сильно; это отпечатывается и на самом Николае тоже: он говорит непривычно по делу, не отходит от темы и даже почти не шутит. Сигма не знает, как ему нравится больше, ведь при любом раскладе он ощущал себя не на своем месте, но когда атмосфера так резко сменилась — стало даже хуже.       — Итак, господа, мы все же приходим к единогласному выбору и бежим по кроваткам?       Мнения сильно разделялись. Часть труппы по-прежнему выступала против представлений в провинции и настаивала на жизни в фургонах, а не экономии в отеле; другая — всеми руками «за» просто потому, что больше ничего не оставалось. Была также отдельная часть «Сигма», которой — то есть, которому — нужно вынести окончательный вердикт и найти компромисс. Сигма по-прежнему упорно добивался смирения с фактом того, что финансовое состояние цирка подвешено слишком сильно и находится в критической ситуации, а потому крупные города для них закрыты.       — В чем проблема разнообразить номера?       — Недостаточно сотрудников. — на автомате отвечает Сигма.       — А почему наш сладкий шпрехшталмейстер не займется решением этого вопроса?       — Потому что это не обязанность сладкого шпрехшталмейстера, — встревает Николай. — Откидывая шутки, я действительно активно размещаю вакансии, но, как видишь, результата — ноль.       — Может, проблема в подаче? — зевая, тянет Наоми с дивана, и Сигма подавляет желание закатить глаза.       — Меня устраивает фургон намного больше, чем эта пародия на отель. Лично у меня дверь фургона закрывается на ключ.       — Осаму дело говорит, — морщится Пушкин. — Номера здесь без замков.       — Если утром я проснусь ободранный до нитки, виноват будет Сигма.       — Чего?       — Эту жуть выбрал ты!       — На ближайший километр есть очень комфортная свалка. — все-таки закатывает глаза.       Дадзай возмущенно вскидывает брови.

***

      Сигма оглядывает почти пустую комнату в четыре с половиной циновки. В углу односпальная кровать, а на противоположной стороне сломанный холодильник, который теперь слишком сильно морозит продукты. Было бы что морозить. Вечером Сигма заматывается тонкой простыней. Несмотря на духоту, ему почему-то становится холодно, но со лба стекает пот, его накрывает жуткий, болезненный жар. Гложет одиночество. Невыносимая тоска. Он задыхается в панике и тревоге, сгибается пополам на кровати, прищуренным взглядом смотрит на плесень в углу комнаты и, не выдерживая, до боли жмурит глаза. За окном медленно плывет растущая луна, она почти достигла пика своей фазы; на Сигме мерцают белые пятна позора, а потолок остается черной грязью. Из комнаты напротив доносятся стоны вплоть до утра, и, когда Сигма открывает свою дверь, чтобы добрести до санузла, эти голоса въедаются ему в память, перед глазами встает картина волосатых мужских рук, крепко сжимающих нагое тело. Он может поклясться, что на утро узнает это девушку по голосу, если услышит еще хоть раз.       Так и случается. Сигма застывает напротив стойки регистрации. Девушка показывает ему дорогу до кафетерия, но слушать ее тяжело. Сигма лишь бездумно кивает и выходит из отеля. После ночи есть не хочется, но приходится. Сегодня они разгружаются, и, пускай в его обязанности входит только руководить процессом, рабочие каждый раз приплетают его к физическому труду. Надо научиться отказывать. Иногда он жалеет о том, что бросил учебу. Никто не обещал ему работу по специальности и хорошую жизнь, но с каждым днем, проведенном в цирке, мысль об ошибочном решении терзает сильнее. Иногда ему хочется выйти за минимум жизни, получаемый здесь. Хочется поспать у себя в кровати, вкусно позавтракать, съездить в отпуск…

***

      Сигма задумался о бутылке воды, которая была бы сейчас очень вовремя. Он не ожидал, что ночь, оказывается, волшебная и читает его мысли. Прозрачная бутылка со стуком опускается возле его лица. Рядом с ней кто-то садится. И молчит. Сигму не напрягало это молчание, он был даже рад продолжать лежать, но белая коса, попавшая в обзор, не была похожа на жителя его города, а их он знал всех — четко и в лицо. Сигма подумал, что это девушка. Волосы белые. Он нехотя повернул голову и увидел над собой иностранца. Улыбка до ушей, заинтересованная и совсем неискренняя, наверное, потому что глаза незнакомца были спокойны, как-то пугающе спокойны, как не были страшны глаза любого другого японца, которому Сигма когда-либо смотрел в глаза. На самом деле это был первый раз, когда он увидел иностранца вживую. Даже когда Сигма ездил в Токио, сколько бы он не вертел головой, лица были последним, что он пытался — или вообще хотел — разглядеть. Из Токио воспоминаний почти не было, но копаться в памяти тоже не хотелось.       Его передернуло. Такое чувство, что он уже был здесь — переживал эту ситуацию много раз. Сигма сел на скамье и еще раз заглянул ему в глаза.       — Тебе не кажется, что ночью в таком городе, как твой, довольно опасно? Вопрос звучал угрожающе. А голос был слишком громким, и у Сигмы заболела голова. Несмотря на формулировку фразы, никакого страха и потенциальной угрозы он не ощутил, казалось, тот искренне интересовался, не страшно ли ему. Возможно, в тех краях, откуда он приехал, ходить ночью было опасно. Сигма пожал плечами.       — Ну, я тебя предупреждал… — он сам открыл бутылку, которую поставил возле Сигмы, и сделал глоток.       — Ты здесь проездом?       — Можно и так сказать. В соседнем городе у меня планируется представление. Приходи поглядеть! — и всунул ему в карман флаер. — Хочешь пить? Я, вообще, себе купил, но чего-то перехотел. И без того влажность высокая, из меня как будто самого вода испаряется, не понимаю, как ты тут живешь, конечно, вот там, откуда я родом…       Они говорили долго. На следующий день Сигма не пришел. Он правда хотел, но не нашел в себе силы, и оправдать себя было нечем — учебу он тоже пропустил. До полудня шатался Бог знает где, а когда мать ушла, вернулся домой и собрал вещи. На флаере жирным шрифтом была выделена надпись о поиске сотрудников, из афиши на доске объявлений он узнал, что незнакомец заведует цирком и о своем имени он наврал, только не ясно кому — Сигме или афише. Последний автобус оказался совсем пустым, на секунду показалось, что там даже не было водителя, но потом, сухой и длиннолицый, он сверкнул узкими глазами. Ночью дорога, как и время, казались в несколько раз дольше, таинственнее, но ощущались правильно, словно судьба заставляла листья подниматься вверх и вниз, а луна, испугавшись ее власти, побыстрее скрылась за дымкой облаков, и оттого салон автобуса погрузился в тьму. В иной раз Сигму бы напугала эта непроглядность, но сейчас она успокаивала.       Утром он спит долго, до тех пор, пока автобус не приезжает в соседний город, и Наоми не будит его стуком в дверь. Проснуться выходит не сразу. Он еще некоторое время просто лежит в постели. Сигма не любит, когда ему снится прошлое, особенно такие встречи. Он был бы рад намного больше, приснись ему что-нибудь с начальной школы, а еще лучше — с детства, когда он голышом бегал по пляжу и игрался в песке. Сигма вдруг вспоминает, как на той прогулке утонул его друг, и больше не хочется видеть детство во сне. Что за напасть!       Путаясь в простыне, он пытается вспомнить какой-нибудь отрезок своего прошлого, не омраченный впоследствии трагичными событиями, и приходит к выводу, что таких осталось лишь несколько: начальная школа и поездка в Токио с его старыми друзьями. В записной книжке Сигма все еще хранит их общую фотографию, но уже не вспоминает с грустью прошедшее веселье. Соберутся еще, наверное. Не сказать, что Токио очень сильно понравился Сигме, и еще раз он бы точно не вернулся туда, но сколько же всего произошло… Всегда вот так! Надо жить настоящим. А кому надо? Сигма вздыхает.       Он напряженно рассматривает свои ноги: все в царапинах, синяках. Завтра, наверное, ему приснится продолжение сна, как это обычно случается. Утреннее собрание прошло успешно, на удивление, особых усилий прилагать не потребовалось, и нервотрепка осталась несбывшимся кошмаром.       Заезжать в такую провинцию больше не будут.       Николай обещал сводить его в столовую окономияки неподалеку, таким образом сделать вид, что он благодарен Сигме за старания; недалеко от правды на самом деле, но такие жесты он делал исключительно из вежливости. Николай в целом не любил говорить душевном и сглаживал отсутствие эмоциональной близости общепринятыми действиями; сбрасывал с себя ответственность, проще говоря. А Сигма не возражал, как и обычно. Иногда он ловил себя на мысли, что хотел бы услышать от Николая чувственную реплику, но пресекал это, ведь сомневался, что среди круга знакомых Гоголя можно было найти хоть кого-то, кому довелось узреть чудо.       Может быть, Сигме хотелось стать первым из интереса.       Обещания почти никогда не держались дольше минуты, но в вопросах межличностных отношений и стабильного поддержания имиджа Николай преуспевал всегда.       — Я не ручаюсь за вкус, ты же помнишь? — видеть его прилично одетым вошло в привычку, как думал Сигма, но неожиданно для самого себя открыл, что до этого ни разу не встречался с ним вдвоем без рабочего повода.       — Забудь, — отмахивается он. — Я рад даже простому предложению.       Николай чуть приподнимает брови.       — Тебе, все же, мало нужно для радости. А если отравишься?       — С твоей помощью?       — Кто знает!       Сигма беззлобно, скорее по привычке, закатывает глаза, прожевывая кусок. Вкусно. Говорить об это Николаю он не стал — прозвучало бы тупо.       Да и много чести. Как полагает вежливому японскому юноше, конечно, нужно еще и польстить, но этого он совсем не любил. Николай, в целом-то, тоже... Возможно, дело в том, что Гоголь приехал из других мест, а может, это какой-то принцип, как и у самого Сигмы. Но в наличии принципов у Николая он сильно сомневался.       — Кстати, а сколько билетов мы по итогу продали? Я что-то забыл.       — Как обычно — под сотню.       — Ну, ничего, ничего. Сойдет.       — Нам было так обязательно сюда заезжать?.. Труппа думает, что это моя идея… — Сигма роняет кусок себе на колени и быстро смахивает, вытирая жир с пальцев о стул.       — Во-первых, следующее выступление всего в пятидесяти километрах отсюда. Во-вторых, я тебе соврал, у меня не было сложностей с согласованием расположения и задрал я цены на билеты без причины.       Сигма остановился проглатывать еду.       — Тихо, тихо, мы тут еще не совсем легально, но это так, к слову, по большущему секрету тебе как моему большущему другу.       Сигма выжидающе на него смотрит, а потом все же проглатывает и спрашивает:       — Мы хотя бы в плюсе?       — Именно! В этом и смысл. На обратном пути еще заберем у той бабули всякой провизии в обмен на сувениры. Я наплел ей, что родственники пришлют мне раритетных матрешек и необычных сладостей в ближайшее время. На самом деле я купил это все прошлым годом, когда мы были в Сайтаме. Затосковал по родине чего-то, думал, поставлю себе в машинку, буду вспоминать и любоваться, а они так хорошо пригодились. Удачно я заметил, что старушка падка на экзотичный хлам! Все равно она до Сайтамы уже не доедет, вряд ли прознает.

***

      — Вылитый Коля, скажи.       — Ага, похож! Один в один, ха-ха-ха! — Наоми заливается смехом при виде открытки. — Ты уже показал ему?       — Да. Мы поспорили, кого из нас ты в ней разглядишь.       — Его, конечно. Будь здесь рыба-капля или засохший папоротник, я бы однозначно сказала, что это ты, но эта обезьянка слишком радостная и смешная.