Extremely wicked, shockingly evil and vile

      Ночь перед судебным заседанием Карл спит спокойно, и снится ему незамерзающее озеро Мичиган, и блестящий снег, и отец, который встал со своей дебильной коляски, живой-живой.       Сон реалистичный, почти что воспоминание, разве что слов отца не слышно: как он спорит с Богом и всякое такое. Только снег блестит, белый-белый, сверкающий снег, везде, докуда только видно, все белое, синее, и даже высотки вдалеке вдруг под таким светом посинели отчаянно.       И все как было: снег хрустит и шапка чешется.       Просыпается Карл только один раз: хуево перевернулся, а губа у него разбита, эта белобрысая манда Сэмми постаралась. Он ей тоже вкатил, конечно, но вкатил бы и больше. Надо было вкатить ей больше.       Реальный прихват, конечно, бля, это ж надо было так облажаться, да еще и жирный долбоеб этот, Карлова племяха, ну что за пиздец?       А на том месте, которое Лип называет ахилловым сухожилием у Карла еще болтается тот пластырь, который он клеил дома. У пластыря грязные края. Это Карлу натерли кроссы, те, которые тоже остались дома. Он вырастет из них, когда вернется обратно.       Двадцать пакетов герыча, скотчем примотанные к жирному еблану — это прикол. Крутая история, и теперь Карла закатают, полюбасу.       А Джим Джонс не дал себя закатать. Валиум, цианид и виноградная газировка — завтрак для чемпионов. Девятьсот человек. Храм народов.       А Си-Мердер присел, ебнув малолетку, и вообще многие крутые рэперы сидели.       Сидела Невада-тян, Карл мечтал о такой телке в детстве, еще до Бонни. О ней написали книжку с красивым названием, "Если ты извинишься, приходи в любое время".       Карл не читал, но название — вышак.       Кстати о чтении, теперь он снова останется на второй год: в третий раз. Хотя в тюрячке все по-другому. Там учат вещам реальным и значимым. Например, как ебнуть челика безо всяких драм. Как поднять бабла. Это как заработать на яхту с цыпами уже, наконец, или хотя бы на зефирную намазку, оукей.       Если давить на губу, кровь снова выступит. Бонни говорила, что ей нравится вкус крови, но, наверное, она пиздела — у крови отвратный вкус.       Бонни давно уехала, а Карл так и не спросил у нее, пробуют ли девчонки свои месячные.       Однажды на вечеринке Дебби Карл отлизал двенадцати девицам подряд, без перерыва (плюс две повторки). Челюсть болела пиздец, а еще: юбки, бедра в синяках, нежная слизь и солоно, от третьей во рту долго был привкус крови, у седьмой дрожали коленки, десятая точно кончила, а последняя единственная любила, когда язык запускаешь прямо внутрь, и как бы трахаешь так языком.       Вечеринка — просто огонь.       Можно было сдать всех на свете, ведь есть огонь-вечеринки, и плакат с Меган Фокс над его кроватью, и диски Public Enemy, и его, Карлова, семья. Фиона, Лип, Иэн, Дэббс, Лиам — они все будут очень далеко. Как голубоватые высотки в тот белый зимний день, когда отец встал с коляски и кричал, все кричал и кричал на Бога.       Но куда важнее, что ему не страшно, только грустно. А если тебе не страшно — делай. Если страшно — тоже делай.       Утром на него надевают наручники, как на взрослого. Все по-настоящему.       Наручники снова куда жестче, чем те, которые Карл спиздил у Ви в свой "набор для похищений", когда ему было одиннадцать.       Видок еще у него такой, что сам бы себя отмудохал, очочки, рубашечка, все дела. Ви, Карл слышит, говорит что-то про Теда Банди. Но Тедди Банди выглядел кайфово, а Карл уж скорее Эд Кемпер, только низкорослый и без отрезанной головы в багажнике.       Они все смотрят на него с надеждой. Они все хотят, чтобы он сдался, сдался и всех нахуй сдал.       А еще все они знают, что Карл этого не сделает. И никакого удивления на их лицах нет, когда Карл говорит:       — Я сожалею об одном. Я совершил глупость. В следующий раз, если буду провозить наркоту, не доверю мужскую работу такому долбоебу.       Ну и так далее. Наказание? Да пожалуйста.       В этот момент Карлу охуительно, он смелее всех, и всех сильнее, и это возбуждает, как возбуждает огонь.       Да даже если бы ему вместо года малолетки вкатили бы пентонала пузырь, Карл бы все равно почувствовал это — ты на самом краю, и это самый восторг. Как кончить, или как когда вспыхнула облитая бензином хижина.       Все вокруг горит, и это страшно круто. Только у Фионы глаза влажные, когда его уводят.       Но она не удивлена, не удивлена.