darkness × light.

      Когда ледяная вода накрывает его с головой, Чуя чувствует себя так, будто бы какая-то сила на части разрывает изнутри его душу.       — Если подумать, были моменты, когда наши сердца тянулись друг к другу… А, не, прости, конечно, но такого не было! — Слышится сквозь толщу воды голос Дазая.       Не было…       За секунду тысячи кадров пролетают перед глазами. Они сражаются плечом к плечу, сплетают друг с другом пальцы, встречаются взглядами… Дазай смеётся над чем-то, выглядит опять таким же несерьёзным, наигранно-глупым. Чуя — даже уже тогда — осознаёт прекрасно, что он таким на самом деле не является.       Осознаёт — и всё равно не может отвести глаз от его фальшивой улыбки, застрявшей навсегда в памяти.       Дазай целует его страстно-страстно. Плетёт из его волос свободную, чуть нелепую косичку. «Ты принадлежишь мне, ты ведь знаешь это». Слова эти, сказанные в порыве страсти, совершенно нормальными кажутся. Сейчас — одновременно и пугают, и обнадёживают.       Слишком многое связывает их, чтобы всё закончилось… так.       Дазай всегда рядом. Дазай — этот насмешливый идиот — всегда остаётся с ним. Всегда приходит на помощь. Спасает. Останавливает Порчу. Уничтожает тьму, что охватывает его сердце.       Дазай кажется ярким солнечным лучом, что озаряет своим светом его жизнь.       Дазай сам по себе является для него светом.       Чуя верит — верит, что ему протянут руку в последнее мгновение. Верит в Дазая. Верит, что может положиться на него.       «Он не дал бы мне умереть так просто».       Но чего же Дазай ждёт от него?..       Какой реакции ожидает?       Знакомая до боли усмешка всё ещё стоит перед глазами; всё ещё пронзителен в их отражении тёмный, лишённый всякой искры до боли же знакомый взор. Чуя хочет верить этому человеку.       Хочет верить до последнего тому, кто возвращает каждый раз в его жизнь свет.       Вода — чертовски тяжёлая отчего-то — ему и двинуться не даёт; попытка активировать Порчу — безуспешной оказывается. «Значит, не этого ты хочешь от меня?..»       Свет меркнет, когда из лёгких выходит последний воздух.       Тьма охватывает всё вокруг.       Накахара Чуя всё ещё надеется, что Дазай Осаму не оставит его. Лишь в последнюю секунду позволяет себе усомниться в этом — когда меркнет свет, задумывается вдруг: а не слишком ли сильно ему он доверился?.. Лишь тишина тьмы ответом ему оказывается.

***

      — На самом-то деле, я всегда хотел твоей смерти, — смеётся Дазай, глядя со своей стороны на происходящее.       Слёзы сами собой появляются в пустых глазах.       — Глупец… Как же наивно с твоей стороны было довериться мне.       Рыжие волосы мелькают последний раз на поверхности воды, и лишь круги расходятся в стороны от него, на глубину ушедшего.       Дазай вспоминает, как пропускал сквозь пальцы эти самые рыжие пряди. Блестящие, кудрявые — такие идеальные.       Голубые глаза напротив — в тех же воспоминаниях — яркие-яркие, такие выразительные, столько эмоций, столько чувств в глубине своей содержащие.       Как жаль, что Дазаю нет до всех этих чувств никакого дела. Никогда не было.       Чуя был удобным. Полезным. Чуя был сильнейшей из фигур на его половине шахматной доски — такую и впрямь досадно терять. Досадно — вот только лишь такой ценой мог бы Дазай избавиться от чёртового Фёдора, этого неубиваемого гения.       «Он верит в меня», — проносится в мыслях Дазая. Дазай почти чувствует себя виноватым.       «Ну и пусть», — отзывается самому себе мысленно.       Оно того стоит.       В конце концов, сам он никогда особо не любил Чую. Несложно было втереться тому в доверие. Сложнее — не поверить потом самому себе, не придать всему этому лишнего значения. Не отдаться слишком сильно этой роли — роли верного напарника.       Роли, которая никогда и близка не была к настоящему.       Да, Дазай совершенно точно не любит Чую.       Но отчего же тогда слёзы стоят до сих пор в его глазах?..

***

      Двойного Чёрного больше нет. Дазай прощается с Чуей в мыслях своих — навек прощается, уверенный, что никогда больше не встретит его.       Прощается — не сожалея.       Если и сожалеет о чём — так это о том, что прощание это ему не удаётся: не проходит и пары минут, как Чуя появляется в дверном проёме, выглядя так, будто из чистой тьмы состоит.       Порча кажется на сей раз особенно угрожающей — алой тенью скользит по телу, как обычно, но отчего-то намного темнее, намного агрессивнее теперь.       За багровой по краям чернотой глаз, впрочем, всё ещё проглядывается небесная синева — Чуя смотрит на него, отражая по-прежнему всё, что чувствует, в своём взоре. Вот только лишь ненависть — настоящая, неприкрытая, не сдерживаемая ничем — хлещет оттуда непрерывным потоком, что не хуже той самой воды в комнате топит Дазая в своей глубине.       «Почему?» — где-то на самом дне читается немой вопрос.       Тьма всё ещё поглощает душу Чуи — куда решительнее, куда беспощадней.       И сам он тьмой этой становится, будто бы принимая форму её.       Вот только тьма эта — пусть неосознанно, самой себе противореча даже, — тянется по-прежнему к свету.       — Исповедь неполноценного человека. — И Дазай действует совершенно неосознанно же, почти инстинктивно, даруя ему этот самый свет, коим является исходящее от его способности неоново-голубое сияние.       Потому что не могло быть иначе.       Оба они не хотели бы того, но сила, что соединяет их, преодолевает любые попытки противостояния.       Свет и тьма объединяются в них, создавая свой эквивалент инь-ян.       Двойной Чёрный — тьма, помноженная на тьму, что в произведении всё равно свет созидает.