мириады слов

The Script — Flares

      Сломался.       Енбок сломался.       Хотя сломались, по сути, почти все они. Но только его накрыло такой истерикой, которую Чанбин не видел уже больше года — с тех пор, как они вступили в отношения.       Разлука с семьей, пусть не сильно любящей и кое-где даже абьюзивной, и долгожданная встреча с матерью, вечные запреты компании, навязываемое продвижение определенных пейрингов, всевозможные ограничения, касающиеся абсолютно всех сфер жизни, травма, от которой не дали оправиться, хотя Чанбин буквально требовал у верхушки рест для Феликса, и, конечно же, хроническая, перманентная, до звезд перед глазами усталость.       Феликсовы руки дрожат, когда он держит в руках микрофон или салатовые самолетики с посланиями, которые бросают на сцену стэй. Его нос покраснел так, будто он несколько часов гулял на морозе. Его большие лучистые глаза застилают бриллиантовые слезы, и он так долго не может успокоиться, что у Чанбина вновь к горлу ком подкатывает. Ребята по очереди обнимаются, плачут все вместе, помогают друг другу справиться с оказавшимися непосильными эмоциями, наложившимися на адреналин и эйфорию от выступлений.       Конечно, они предполагали, что после такой долгой разлуки с большой сценой, с семьями и этим задором, их накроет. Не предполагали только, что это будет так сильно.       Обезболивающее слишком очевидно закончило действовать, и Енбок еле держится на ногах. Его полотенце напрочь мокрое от слез, и лишь исполнение на бис Boxer и Star Lost немного отвлекает от накативших чувств. Чанбин не сдерживается, обнимает со спины на несколько долгих секунд, шепчет:       — Боки, я с тобой. Плачь, я рядом.       Он похлопывает Феликса по груди, чувствуя, как его разгоряченное концертом и измотанное эмоциями тело дрожит, незаметно целует в местечко между тейпом и волосами, и отпускает, потому что стафф за «слишком долгое проявление чувств на публике» по головке не погладит и может спокойно отправить обоих в sns бан на неделю, чего Ликсу явно не хватает, особенно после того, как ему было разрешено приходить в баббл лишь по воскресеньям.       Он подходит к нему второй раз, чтобы показать вместе сердечки одной стэй, и после, глядя на превью фотографий их фансайтов, видит на них лишь котенка, так сильно уставшего от событий и обилия слез, что не может сперва даже понять, что от него хочет хен, пока он не берет его руку в свою, чтобы скрестить большой и указательный пальцы в знакомом жесте.       Феликс плачет и за кулисами, прижимается к нему, кладет тяжелую буйную голову на плечо. Наверняка этот момент будет запечатлен в токерах, но Чанбин все равно включает камеру, чтобы заснять это, сохранить еще и в памяти новенького самсунга. Енбок говорит:       — Хен, я не могу без тебя.       И это попадает в кадр как раз к тому моменту, как он нажимает большую красную кнопку записи.       — Повтори.       — Хен, ты снимаешь? Не снимай, — он поворачивается лицом к камере, и затем Со выключает.       — Все, все, не буду. Прости.       Он поглаживает его по спине. Ему так наплевать на то, что вокруг суматоха, стафф, одергивающий их, стоящих посреди гримерки, операторы и менеджеры. Он окутывает Енбока объятиями, лишь бы быстрее успокоилось его большое сердце, шепчет слова поддержки, обещает быть рядом.       — Он едет со мной, — ставит ультиматум.       Влажная от пота ручка Феликса покоится в его; младший шмыгает носом и тупит глаза в пол, пока Чанбин буравит взглядом Чонхан-хена. Он будет стоять на своем, даже если это будет стоить ему полного запрета на банальные взгляды или прикосновения на камеру на протяжении нескольких недель, а то и месяцев. Менеджер такой же выжатый лимон, как и они все, и они играют в гляделки, пока старший не сдается, предотвратив катастрофу мирового масштаба в лице орущего на всех Со Чанбина. В последний раз это случилось перед промо с Maniac, когда дивизион решил, что Феликс будет танцевать, пусть и не весь танец.       — Делайте что хотите. Джисон может поехать вместо Енбока в другой машине.       Чанбин краем глаза замечает, как вытягивается лицо Хана. Впрочем, ему сейчас не совсем до этого.       В машине Чан и Хенджин уступают им места на задних сидениях, и Ликс жмется к нему всю дорогу, тихо роняя слезы на бомбер, который они совместно выбирали для Со в прошлом месяце. Тишина стоит оглушающая: Бан вырубается спустя пару минут, как они отъезжают от концертной площадки, а Хван задумчиво глядит в окно, иногда бросая взгляды на них в отражении.       Чанбин не может противиться решению компании продвигать Хенджина и Феликса как пейринг, чтобы привлечь побольше фанатов (а, следовательно, и денег), но его безумно, до белого каления, раздражает это. Так было и будет всегда, это прописано в контракте, но порой Со до скрежета зубов сдерживается от переходящего все мыслимые границы фансервиса. Ей-богу, как будто и без того все идет не как по маслу. Ревность? Да. Обида? Да. Он понимает, он все прекрасно понимает, но зудящего под кожей раздражения это знание не умаляет.       Феликс проваливается в беспокойную дрему у него на плече. Чанбин выдыхает, понимая, что все это время был зажат, как чересчур сильно натянутая на гриф скрипичная струна. Это не дело — срываться на стафф и требовать, но, когда дело касается младшего, все прочее для него меркнет. Он слишком дорожит этими отношениями, чтобы не проявлять заботу, особенно сейчас, когда младший напрочь выбит из колеи.       — Боки, вставай. Приехали.       Веки Ли налились, словно свинцом. Он с трудом разлепляет их, морщась от неприятных ощущений, и сползает с плеча.       — Я… Хен, я ночую..?       — Да. Идем.       Чонхан-хен провожает их долгим взглядом. Конечно, они осведомлены о том, что мемберы бегают друг к другу в общежития, но никогда ранее никто не нарушал установленное правило рассадки по машинам.       Что ж, если Чанбину нужно нарушить правило ради Енбока, то он это сделает. Впрочем, это такая неважная мелочь в сравнении с другими, более крупными нарушениями, что он почти сразу забывает об этом.       Бан включает свет в прихожей и первым ныряет в смежную с Хенджином ванную, чтобы принять душ. Со знает, что лидер не сможет долго уснуть — и из-за выработанного годами режима, и из-за нахлынувших эмоций. Енбок слегка дезориентирован, и Бину приходится подтолкнуть его в направлении своей комнаты, пока он сам разувается. Хенджин придерживает его за локоть.       — Бинни-хен, — он заламывает брови. — Позаботься о нем.       — Дурачок, — он хмыкает и легонько стукает Хвана по плечу, глядя снизу вверх. — Он — моя ответственность.       Хенджин криво улыбается, кивает и исчезает в своей комнате.       Со смотрит на его сгорбленную спину. Как бы его ни злили указания компании и стаффа, Хван ведь тоже человек. Они ни разу не говорили с ним на эту тему, и, наверное, стоит сделать это в ближайшем будущем. Чанбин щелкает выключателем и в полной темноте на ощупь идет к комнате.       Енбок лежит на кровати лицом в подушку и не двигается. Он слышит тихие шаги Чанбина, чувствует, как старший присаживается на край кровати и ерошит его волосы, все еще несколько влажные.       — Боки, плачь, сколько хочешь. Не держи, не нужно. Завтра выходной, никто не увидит твоего милого распухшего личика. Если хочешь, можешь даже из моей комнаты не выходить.       Он хихикает, и Феликса вновь прорывает. Младший находит его руку, сжимает пальчиками. Чанбин вспоминает все те вечера, в которые Ли поворачивался к нему спиной и глотал жгучие слезы, думая, что хен не видит и не слышит. Тогда он не мог ничего сделать, копил чувство вины внутри, пока оно не начало разрушать его, лишь усилившись после того, что он сделал в их поездку в злополучный Чусок…       Ли тянет его за руку, перекатывается на бок, освобождая место. Со понимает все без слов — ложится рядом, обнимая со спины, как в старые добрые времена. Свет в комнате по-прежнему выключен; Чанбин протискивает руку между головой Енбока и подушкой, и младший удобнее устраивается. Горячие слезы бесшумно стекают на его футболку, пока он круговыми успокаивающими движениями поглаживает его по плечам и щеке.       — Не думай, что я считаю тебя слабым, — шепчет он ему в затылок, на котором все еще налеплены ярко-красные тейпы. Как, должно быть, болит сейчас его спина. — Ты сильный, ты очень сильный, Енбок-а. Я горжусь тобой, слышишь?       — Хен…       Чанбин почти слышит, как сильно младший зажмуривает глаза. Слышится всхлип, а затем Ли в мгновение ока оказывается лицом к лицу с ним, утыкается мокрым носиком в плечо и обнимает за шею так крепко, будто вот-вот упадет со скалы в пропасть, и Со — выступ, за который он держится одной рукой.       — Н… Не могу… Не могу успокоиться, — Феликс заикается, не замечая, с какой силой сжимает кожу на затылке Чанбина. Наверняка там останутся синяки, но ему откровенно плевать. — Прости, хен… Прости, что ты видишь меня таким, я…       Чанбин целует его в лоб, задерживая губы на коже на добрых пару минут. Этот жест однажды успокоил тревожность младшего, и сейчас он надеется, что таким образом немного облегчит его состояние. Поглаживает по волосам, крепче сжимает в объятиях. Пусть младший чувствует себя защищенным.       — Такой ты нравишься мне тоже, Боки.       Отчего-то в носу тоже начинает щипать.       Ликс потихоньку успокаивается спустя минут сорок. К тому моменту футболка Чанбина в области шеи и груди становится насквозь мокрой, и как хорошо, что он додумался надеть потрепанные жизнью в прошлой общаге вещи, которые не страшно намочить соленой теплой влагой.       — И откуда у тебя столько жидкости в организме… — задает он риторический вопрос вслух, и Феликс фыркает где-то под подбородком. Его плечи еще периодически дрожат, но истерика проходит почти без следа. Разве что опухшее лицо и лопнувшие капилляры в глазах будут давать знать об этом, но для этого можно не включать свет. — Пойдем на кухню? Заварю тебе рамен. А еще я знаю средство, чтобы отека завтра не было.       Ли выпутывается из его рук, падает головой на подушку и закрывает глаза.       — Какая она холодная… — он испускает блаженный вздох, переплетая пальцы с Чанбином. — Дай мне минутку, я полежу немного. Сейчас пойдем…       — Ты только не усни, счастье.       Чанбин прижимается губами к его виску.       На кухне темным темно, и новолуние играет с ними злую шутку. Почти потусторонний свет месяца прячется за тучами, вынуждая включить лампы на вытяжке. Феликс падает за стол, растягиваясь на его холодной поверхности, пока Со отправляется шуршать на полочках в поисках заветной коробки с вредным, но безумно вкусным раменом. Из ванной больше не слышится шум воды, соседи уже давно прячутся в своих комнатах и мыслях. Неясный тусклый свет искажает тени предметов, и их очертания размываются на поверхности стен. Чанбин слишком занят поисками нужной кастрюльки, чтобы заметить, как пристально смотрит на него Феликс.       Со напевает себе под нос какую-то детскую песенку, пока кипятит воду в чайнике.       — Сейчас сделаю тебе лекарство против гла́зок, пойдешь в ванную процедуры делать.       — Угу.       Чанбин заливает кипяток в чашку с черным чаем, отставляет ее на подоконник, к раскрытому окну — чтобы остыло, — и принимается готовить лапшу. Он так лихо орудует всеми кухонными принадлежностями, что Феликс еле сдерживает себя, чтобы не съязвить на эту тему.       Со устал за эти три дня, как и все они, как и сам Ликс. Младший видит это по опущенным плечам и слегка заторможенным движениям, ведь адреналин уже давным-давно выветрился, и мышцы явно дают о себе знать. У Чанбина такие красивые руки…       Ликс касается затылка — того места, куда поцеловал его на концерте Чанбин. Кожу покалывает от фантомного прикосновения губ старшего. Его беспокойство и внимание впиваются в сердце цветочным нектаром, унося прочь дурные мысли и замещая их теплом и радостью. Он улыбается.       Со протягивает ему чашку с остывшим чаем и ватные диски.       — Во-первых, сними макияж, а во-вторых, приложи к векам вот эти херовины, только в чае смочи. Минут на пятнадцать. Должно помочь.       — Спасибо, хен.       Феликс улетучивается в ванную, оставляя Чанбина наедине с кастрюлей, полной рамена. К возвращению младшего все должно быть готово. Не зря же он просил Чана научить его готовить это простое (разумеется, по всеобщему мнению) блюдо — вот, пригодилось. Он накормит своего вымотанного парня, уложит спать в своей постели и, если понадобится, будет рассказывать ему сказки до самого утра, лишь бы младший чувствовал себя в безопасности.       Он задумывается, чуть не переваривая лапшу. Добавляет специи, мелко нарезанные овощи и грибы. Он забыл о яйцах, но не думает, что Феликсу будет дело до отсутствия этого ингредиента.       Чанбин выкладывает рамен в тарелки, когда тонкие горячие руки обвивают его, словно нитями паутины. На душе разом теплеет; Ликс трется носиком о его шею, прижимается к спине. Со чувствует, как громко бьется в его груди сердце. Он откладывает палочки в сторону, накрывая ладонями пальцы Енбока. Маленькие, теплые. Так идеально смотрящиеся в его руках. Такие аккуратные, с его же кольцом на среднем пальце — вместо своего, старого. Со чуть отводит его руки в стороны, чтобы развернуться лицом, и подносит правую руку к губам.       Целует кольцо, глядя прямо в глаза, совсем как тогда, холодной декабрьской ночью. Ликс вспыхивает щеками точно так же. Кажется, для него этот жест очень много значит.       — Я люблю тебя, — неожиданно шепчет Енбок, растягивая искусанные губы в маленькой улыбке. — Или я уже говорил?       — Не припомню, — подыгрывает Чанбин. Он подцепляет указательным пальцем подбородок Ликса и мягко, нежно целует. Улыбается.       Эта ночь существует лишь для них одних. Для их трепетных поцелуев, для объятий, для признаний в любви, сказанных, кажется, в сотый раз. Для переплетенных под одеялом ладоней, умиротворенного дыхания и игр в гляделки. Для обещаний и слов благодарности.       Для Чанбина и Енбока, спящего в его кровати.       Утром от переизбытка чувств младший вновь проронит пару слезинок, а сейчас Со видит еле различимые очертания Феликса, льнущего к его губам и целующего, как в первый раз. И мириады слов не нужны, чтобы рассказать о том, что каждый из них чувствует.