Не та сказка...

                    

Никто не знает, какой день в жизни станет самым важным. Лишь те, что начинаются как обычные дни, как правило, становятся самыми важными. «Анатомия страсти», 2005       

             Через две трамвайные остановки Катя оказалась в метро в самой гуще столпотворения, что неудивительно для такого часа. Впрочем, это уже привычное и никак не помешало девушке ловко протиснуться между людьми и юркнуть в нужный вагон, забиваясь в самый угол — сразу становилось ясно, что ездила в час-пик далеко не впервые и знала: «как-все-работает» и «что-надо-сделать-чтобы-не-опоздать». В уши уже были предусмотрительно вставлены наушники старенького плеера, в которых играло «Шторм» Вивальди, благодаря функции «радио».        Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая музыкальную композицию, узнают в ней именно «Шторм» Вивальди? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Катя почему-то оказалась исключением.        Музыкальная композиция «Шторм» входит в цикл «Времена года» итальянского композитора Антонио Вивальди, а если точнее, то это часть скрипичного концерта «Лето». Сам цикл представляет собой первые четыре из двенадцати концертов, входящих в опус «Спор гармонии с изобретением». Все части цикла написаны в классической итальянской трёхчастной концертной форме, в которой быстрые первая и последняя части обрамляют медленную центральную. «Времена года» — одно из наиболее известных произведений как Вивальди, так и в целом музыки барокко. К концу двадцатого века было выпущено более двухсот грамзаписей цикла, одна из которых установила мировой рекорд по продажам в области академической музыки. Конкретно, «Шторм» — заключительная часть, классическая сцена грозы в инструментальном изложении. Выразительные средства в данном случае совпадают с используемыми в операх и продолжали широко использоваться в эпоху романтической музыки в девятнадцатом веке — в том числе и Бетховеном. В частности, нисходящая по тетрахорду мелодия в минорной тональности — общий приём у многих композиторов в темах, выражающих страдание (в других «Временах года», созданных Гайдном в 1801-ом году, аналогичный нисходящий тетрахорд в соль миноре создаёт угрожающий образ другого времени года — зимы). В бурной, но чётко структурированной мелодии звучат и грозовые раскаты из второй части, и изображающие вспышки молний пассажи-гаммы из первой. Восходящие и нисходящие гаммы и арпеджио символизируют хлещущие со всех сторон потоки воды. Пока эти пассажи исполняются альтами и басами (а в виртуозной партии солиста звучат отчаянные, испуганные интонации), ритмическая функция передаётся группам скрипок, у которых звучит мелодия, ритмически напоминающая тему «разных ветров» из первой части. Структурирующая роль этой партии на фоне кажущегося хаоса в басах обнаруживается при внимательном прослушивании. Концерт завершается грозным унисоном всех инструментов оркестра. Все это всплыло в голове само собой — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в любой момент. Люди вокруг же и не догадывались о том, что было в голове Пушкарёвой, но вряд ли им, всем таким занятым, почти успешным и спешившим куда-то было до этого хоть какое-то дело.        Что значит «быть успешной»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с этим у Пушкарёвой никаких сложностей не было — достижений хватало с лихвой.        Так… кто она такая?        Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в России проживает сто сорок шесть миллионов двести шесть тысяч постоянных жителей. Катя ничем не отличалась от прочих, не выделялась, если не считать внешний вид, от которого многие шарахались в стороны, прямо как тараканы при включённом свете, порою ей казалось, что она и вовсе была лишь одной из цифр из тех ста сорока шести миллионов двухсот шести тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики.        Когда она была ещё ребёнком, в ней было много надежд, амбиций и желаний. Была уверенность, что все получится, ведь Катя Пушкарёва знала главный закон: тот, кто учится и следует правилам, добивается поставленных целей. Именно поэтому вознамерилась стать идеальной. На все у неё был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшей и идеальной стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такой правильной Пушкарёвой со строгостью и геометричностью даже в линиях скул, что беспощадно рассекали воздух, стоило ей упрямо вздернуть подбородок. Вот только, оказалось, в реальном мире этот закон не работал. Недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам.        Сколько себя помнила, Катя всегда очень старалась, чтобы вписаться в окружающую действительность. У неё получалось… попеременным успехом? Наверное, если сейчас встретить её учителей из школы, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Катенька всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!». Нельзя сказать, что у Кати были сложности в учёбе. Как там складывается? Обычно можно было быть либо любимчиком учителей, либо душой компании в классе — она преуспела в первом варианте. Ничего удивительного, что в классе именно Катя стала старостой — ну, а кто ещё, если не она? На олимпиадах первые места, в табеле успеваемости одни пятёрки. Золотая медаль в конце обучения и фотография на доске почета — закономерный итог. Так что, подводя итог, Катю Пушкарёву вполне можно было назвать успешной. Да? Нет.        Еще помнила больно жалящие слова других детей, с которыми училась бок о бок в школе: они вторили друг другу, называя Катю уродиной.       

       «— Не трогайте меня!        Звонкий крик Пушкарёвой прорезал всю площадку перед школой. А сама девочка в это время закрывала голову руками, пытаясь защититься от ударов.        И ведь знала же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричала. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.        Её грубо толкнули, и девочка упала прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.        Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая девочке подняться. А если Катя и пыталась, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал её обратно.        — Хватит! Перестаньте! — снова взмолилась Катя. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.        — Знай свое место, убогая, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Катю ботинком в грудь.        Катя понимала, что от неё отстанут, что оставят её в покое, только если она перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который она вцепилась.        Катя тихо всхлипнула, но не пошевелилась, не встала. И даже не попыталась остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака девочки в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты футбольного матча, совершенно потеряв интерес к Пушкарёвой, будто той и не было никогда.        Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

      

Катя почувствовала, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжилась, но не столько от холода, сколько от отвращения к самой себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Катя сжала кулаки до побелевших костяшек.        За что? За что ей это?..        Девочка убрала со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрела вверх сквозь свои круглые очки. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом её одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. И только Катя в луже: одинокая, нелепая, жалкая и никому не нужная.        Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.        А нужно ли вставать? Вдруг её место как раз в этой луже?..        Но Катя все равно встала на колени и принялась вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.        Катя не хотела плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Катя каждый раз обещала себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»       

       Кто-то бы сказал, что Пушкарёва сама виновата. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же девочка тогда была слишком слабая и хрупкая, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у неё с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялась дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице и взволновать собственных родителей, которые и не подозревали о проблемах дочери, ведь та их слишком хорошо от них прятала.        Да, вот такой она и была. Лишь одна из цифр из тех ста сорока шести миллионов двухсот шести тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики.        А вагон все нёсся вперёд по рельсам. «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать… Это больше подходило и к случаю, и к настроению и к погоде, что ждала снаружи.        Рядом с Катей стояла девушка, притиснутая к её боку каким-то байкером. Байкером? Только если судить по впечатлению от его внешнего вида, явно навеянными старыми американскими фильмами. А так… жирный боров в кожаной куртке, под которым мотоцикл — при условии, что таковой у него есть — скорее уж, развалится, если тот не продаст его раньше за пару бургеров. Ещё густая и массивная борода. Куда же без бороды? Примечательное в ней было то, что там застряли кусочки какой-то еды — кажется, яичница. Словно этого было мало, от него несло потом — отвратительный запах прогорклого сала щекотал ноздри, буквально разъедая слизистую. И вроде Катя в обычное время не была особо придирчива, особенно к незнакомцам, которых, вероятнее всего, видела в первый и последний раз в жизни, но тут дело было даже не в этом. В чем же тогда? Просто он с трудом переносила настолько вопиющую неопрятность, нечистоплотность, особенно в сочетании с беспредельной наглостью.        Девушку особенно было жалко. Она, конечно, выставила между собой и тем мужиком сумку-портфель, в качестве преграды, но это мало помогало. Катя видела, как та морщила нос, тщетно пытаясь сконцентрироваться на карточках в руках, на которых было написано что-то от руки, и при этом держать тот мизер дистанции, отвоёванный ее сумкой.        Не выдержав чужих страданий, Катя, поправив очки, с едва уловимым вздохом аккуратно тронула девушку за плечо в попытке привлечь ее внимание. Но сколько бы осторожности и деликатности в свой жест она ни вложила, та все равно вздрогнула всем телом, едва не выронив карточки, от одного единственного прикосновения — каштановый хвостик на ее затылке смешно покачнулся.        Как только Катя перехватила ее взгляд, больше не делала попыток коснуться, лишь кивнула на своё место в углу и стала по-тихоньку сдвигаться, уступая ей его, становясь уже чуть более значительной преградой между ней и тем безымянным и весьма условным «байкером», чем какая-то сумочка. Конечно, комфорт угла, где была хотя бы иллюзия собственного пространства, был утерян, в спину теперь давил грузный локоть, а удушливый смрад чужого пота стал отчётливее и теперь буквально лип своими мельчайшими частичками к коже, но хотя бы девушка выглядела спокойнее и расслабленнее, насколько это было возможно в забитом до отказа вагоне. К слову, она даже одними губами беззвучно проговорила «спасибо» — вполне искупало те неудобства, с которыми столкнулась в итоге Катя, мягко улыбнувшись в ответ на ее благодарность.        А ещё с нового места она теперь могла разглядеть, что у неё в карточках — не то, что это было важно или Катя была чрезмерна любопытна и имела дурную привычку лезть в чужие дела, но… почему бы нет? И если верить написанному, то незнакомка готовилась к собеседованию, причём, видимо в какую-то солидную компанию, раз так нервничала.        Девушка, к слову, со своими карточками вышла на остановку раньше Кати и даже кивнула ей на прощание, одарив в дополнение робкой улыбкой.        Заиграло «Интермеццо №2» из ор.117, си-бемоль минор. Лирика позднего Брамса с ее прощальным колоритом была очень кстати.        Что тут скажешь? Возможно, если верить в концепцию параллельных вселенных, они в одной такой могли бы стать хорошими подругами. Но Катя оставалась в своей вселенной и собой — какое ей дело до того, что сделала бы альтернативная Катя? В реальной жизни случайные встречи так и остаются случайными. Вот и сейчас — девушка вышла на станции, и как только двери закрылись за ней, она исчезла из её памяти, будто просто приснилась ей несколькими мгновениями ранее где-то между «Штормом» Вивальди и «Интермеццо №2» из ор.117, си-бемоль минор и навеки канула в небытие.       

       ***       

             Те же англичане обычно говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей Москвы и англичан, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое. Не зря же у москвичей есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемом. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего-не-знающих-метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать.        Катя Пушкарёва любила историю — не зря была одной из лучших учеников ещё в школе. И согласно историческим данным погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей всего мира в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, к примеру, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь шотландского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Кате это нравилось.        Но сегодня ещё с утра девушка была готова поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды, погода в этот раз не сильно изменилась к утру, хотя до непосредственного рассвета время ещё было. Наоборот, сохранила постоянство. За весь день солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала всю Москву, подобно паутине. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этого аромата прелой листвы, которым пропитался, казалось, все вокруг. На улицах Москвы парило, как обычно бывает перед дождём. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен.        Катя, остановившись, запрокинула голову, смотря прямо в монохромное небо.        На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень, стало бы легче.        Катя так долго смотрела в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ей невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи.        Катерина раньше любила лето, особенно август. Но почему-то в этот раз с этим августом было как-то не взаимно. Ей больше по душе был прошлый, ветреный и солнечный, не такой душный с явной нехваткой живительного кислорода, но ничего не переиграть. Нынешний конец лета оставлял неприятно-влажные прощальные поцелуи на щеках девушки, что быстрым шагом шла вперед. Катя склонна была винить в своей невзаимности с этим душным августом свое такое неуместное стремление осуществить собственные мечты, устроившись в Зималетто — она и в самом деле не подходила этой компании, что прекрасно понимала, но предпочитала об этом не думать. Все сложилось не так. Не правильно.        Конечно, Катя прекрасно помнила тот момент, перевернувший всю ее жизнь, разделивший ее на «до» и «после». Помнила звонок телефона, когда надежда устроиться на работу в компанию ее мечты почти угасла — тогда, еще не подозревая, что услышит, этот звонок казался тихим, будничным. Помнила, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы, что удерживали телефонную трубку так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнила, как сердце отчаянно трепыхалось о чугунные ребра, в то время как ноги стремительно слабели, становились почти ватными. Помнила, как повторила про себя услышанное: «Завтра. В десять.», трижды прежде, чем поднять взгляд на замерших в непонимании родителей, прижимая трубку, из которой уже доносились короткие гудки, к груди. Именно после этого момента все прошлые достижения потеряли какой-либо вес и значимость. Новый шаг… И Пушкарёва была готова его сделать. Родители ее поддерживали. Это замечательно! Встреча с Андреем Ждановым, возможность работать на него, шанс доказать, что даже такая, как она может добиться чего в той сфере, о которой себе раньше думать запрещала. Катя Пушкарёва и мода? В одном предложение подобное не сочеталось совершенно. Но девушка запрещала себе опускать руки — она хотела работать в этой компании… на Андрея Жданова, чья маленькая черно-белая фотография была надежно спрятана в ее столе.        Вот только…        Сейчас, уже придя на работу, и склонившись над липовым отчетом, который так тщательно составляла, налет счастья и какой-то сказочности чуть потускнел. В ней все прорастало чувство неправильности, а еще страх. Сама девушка назвала бы эти ощущения обломками, огрызками, что своими неровными и заточенными краями впивались не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая. Катя сотню, а то и больше раз уже успела задать себе вопрос о том, правильно ли она поступала. И нет… не правильно — именно так вопили законы и прочее, но еще оставался неубиваемый шепот где-то внутри о том, что девушка помогала, что таким вот далеким от правильности способом можно все решить, уладить, дать Андрею Павловичу время, чтобы все исправить, сделать как раз-таки все правильно. И от того, те чувства и ощущения, что уже пустили корни, становились лишними и неуместными. Прямо как странная и непонятная пометка на краю страницы в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Нет, у нее с этим августом совершенно точно не взаимно, тот бредил какой-то неПушкарёвой. Честно? Хотелось заклеймить этот месяц раскаленным железом, выжечь из календаря… и если тот не расплавится под давлением температуры, то хотя бы немного посвежел бы к самой Кате.        Прошло достаточно времени с её студенчества, но Катя с удивлением для себя смогла вспомнить одну из лекций: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?» — как уже говорилось, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в самый неподходящий момент. На этой лекции рассматривались основные вероятностные инструменты, необходимые финансовому аналитику для прогнозирования и решения многих реальных проблем, связанных с риском, — естественно, в рамках изучения количественных методов по программе CFA. Все инвестиционные решения принимаются в условиях риска. Инструменты, которые позволяют нам принимать решения последовательно и логично в этой ситуации, относятся к категории вероятностных.        И если бы речь шла об инвестициях, все было бы гораздо… проще? Забавно, но Кате было легче прогнозировать финансовые показатели и цены облигаций, чтобы они справедливо компенсировали риск дефолта, чем предсказать обычное событие в жизни, не запутавшись в ее хитросплетениях. Вроде думала, что справляется, и справлялась, но подчас от постыдных неудач стопроцентной страховки не существовало, к сожалению. «Бухгалтерская теория вероятностей» и «жизненная теория вероятностей» — как два разных мира.        Сегодня планировался самый обычный рабочий день — Катя и сама не заметила, как составление липовых отчётов стало для неё чем-то рутинным… Конечно, всегда есть шанс, что что-то пойдет не так, но это вписывалось в «статистику». Для Пушкарёвой это был просто еще один привычный день, без каких-либо предчувствий или намеков на что-то из ряда вон выходящее. Скорее, даже затишье. Вот только не стоило забывать: затишье — это всегда лишь обманчивая передышка перед бурей.        Катя никогда не была заядлым киноманом, предпочитая книги фильмам. Но фразу из фильма «Эффект бабочки» знала: «Говорят, что даже такая мелочь, как взмах крыла бабочки, может, в конце концов, стать причиной тайфуна на другом конце света.» — она идеально подходила к случаю.        Ведь эта самая «буря» случилась. Неожиданности, выбивающие почву из-под ног, не случаются просто так… не по воле слепого случая и уж точно не по ошибке. Никаких сбоев в матрице. В каждом нашем поступке, от обыденного до возвышенного — когда переходим улицу, работаем… любое мимолетное решение способно круто изменить курс, запустить такую цепную реакцию, что потом и не распутаешься.        Так вот…        Что там было? Точно. Совершенно обычный день, ничего из ряда вон выходящего и все в таком духе. Но… Тут как раз подойдёт ещё одно весьма жизненное высказывание, которое бьет не в бровь, а в глаз. Какое? «То, чего меньше всего ждёшь, имеет все шансы произойти в самый неожиданный и неподходящий момент» — иначе говоря, судьба любит… сюрпризы.        Как же так вышло?..        Неожиданно ли? Ну, не совсем чтоб из ряда вон. Теория вероятности, она такая штука — в принципе, возможно всё, кроме абсолютно невозможного, да и то «абсолютно невозможное» под вопросом, простая условность. Так что случившееся как гром среди ясного неба не грянуло. Скорее, из сотни вариантов развития событий это вполне себе укладывалось в десятку лидеров — ну, как «топ-10» на каком-нибудь музыкальном канале. Что тут скажешь? Матрица вероятностей, штука посложнее, чем кажется. У каждого чиха, у каждой мелочи есть свой персональный рейтинг вероятностей. И этот «топ» люди, как правило, лепят сами — из личного восприятия, взглядов на жизнь, привычек всяких и личных тараканов в голове. Так что, если честно, топ этот жутко субъективен и полагаться на него – себе дороже. Но что есть, то есть…        Дверь распахнулась резко. Катя обязательно бы заметила это, если не погрузилась так глубоко в составление отчета — сухие и безжизненные цифры буквально затянули ее в водоворот. И лишь звук чужих негромких, но уверенных шагов рывком вернул девушку в реальность, заставляя едва ощутимо вздрогнуть.        Ещё за мгновение до того, как Пушкарёва подняла взгляд на вошедшего, она уже знала, что это не Андрей Павлович. Узнала бы из тысячи: слишком много раз вслушивалась, когда он входил в свой кабинет, или прохаживался мимо ее двери. Его шаги были уверенными, но по-своему легкие, приписанные странным сочетанием бодрости и расслабленности. Хотя последнее слово подходило не слишком точно, скорее уж, это была эдакая ленца… если бы она имела свой звук, конечно — а так лишь восприятие и ассоциации самой Кати, не больше. Эти же шаги… более уверенные, твёрдые, по-своему размеренные, а ещё режуще чёткие. И да, совершенно точно мужские, поэтому это была не Кира Юрьевна, не Вика. Но главное — не Андрей Павлович и, уж тем более, не его друг Малиновский, который в ее каморку толком никогда не заходил, лишь заглядывал пару раз. И когда Пушкарёва все же подняла свой взгляд, то… растерянно хлопнула глазами, спрятанными за круглыми очками: но больше не от неожиданной личности визитера, а скорее это просто был момент осознания, своеобразного принятия того, кто не только возник так внезапно на ее пороге, но и прошёл внутрь, глубже в этот стенной шкаф, что стал ее кабинетом.              — Добрый день, — знакомый вкрадчивый голос даже несмотря на шум работающего компьютера звучал, казалось, слишком громко, хотя мужчина говорил спокойно.        Это был Александр Воропаев, собственной персоной.              — Здравствуйте, Александр Юрьевич, — голос от чего-то прозвучал сипло, как-то надломано.        Хрупкая рука девушки, которой та как раз до его появления самозабвенно составляла липовый отчет для своего начальника, незаметно скользнула под стол, сжавшись в кулак на коленке, невольно царапнув короткими ногами плотную ткань длинной юбки.        Наверное, этого человека стоило испугаться. Девочки из жен.совета его откровенно побаивались и наговорили ей в свое время про него много ужасов, которые, как на взгляд Кати, звучали чересчур гротескно, раздуто и преувеличено. Нет, ничего ужасного, что пугало бы ее до дрожи в коленках, девушка не видела. Да и… с чего бы? Особенно если вспомнить их первую встречу… Честно? До сих пор стыдно. Сбила его с ног! А потом еще и случайно ударила ниже… Нет-нет-нет! Лучше даже не вспоминать! Но… Собственно, именно из-за этого бояться его не получалось. Однако нельзя было сказать, что каждое его появление на горизонте воспринималось так спокойно, как Пушкарёва хотела показать. Нет. Он вызывал какое-то необъяснимое внутренние напряжение, пропитанное опасением и, — бог знает! — чем еще. Впрочем, все объяснялось, наверное, гораздо проще. Как же? Просто Александр Юрьевич всегда появлялся тогда, когда дела компании шли не слишком хорошо — чувствовал это, как акула кровь. И каждый раз Катя словно бы инстинктивно боялась быть пойманной им на… на той же подделке отчетов, ведь в уме и внимательности этому мужчине не откажешь.              — У меня такое ощущение, что у вас в горле пересохло, когда вы меня увидели, — сказал он, смотря на нее сверху вниз. — Это у вас на всех посетителей такая реакция? Или только мне выпала такая честь?        Пушкарёва вдруг осознала, что пауза непозволительно затянулась. Она сглотнула, преувеличенно сосредоточенно собирая бумаги со своего стола в одну стройную кипу.              — Вам показалось, — пожала плечами Катя, бросив на мужчину скользящий взгляд. — Вообще… я заметила, что Вам свойственно преувеличивать…