На пороге

Кровь толчками вырывалась из ран, окрашивая искалеченную плитку в багрянец. Камни надежно придавливали ноги, не давая сдвинуться с места, потолок, изорванный в клочья недавней битвой, изредка ронял мелкие осколки, добавляя полу гротескных украшений. Пять врагов, расставшихся с жизнью всего несколько минут назад, лежали поодаль, изувеченные, сломанные, похожие на кукол, доставшихся не в меру жестокому ребенку; сколько противников осталось в коридорах старого замка, который Рокудо Мукуро зачистил в одиночку, он не знал. Не помнил. Ведь подобные детали всегда казались ему абсолютно незначительными. Вот только последний враг был слишком силен, а потолок — чересчур хрупок, и две мощнейших атаки, столкнувшись, уничтожили лидера мафиозной семьи, создавшей незаконное оружие и решившей с его помощью взбунтоваться, сломали перекрытия и наградили Хранителя Тумана Вонголы, одного из сильнейших иллюзионистов мира тяжелейшими ранениями. Впрочем, он смог бы залечить раны с помощью иллюзий, смог бы восстановиться, смог бы выжить… если бы у него оставалось Пламя. Наги, его верная Наги, единственная, кто остался от некогда внушавшей ужас врагам Вонголы банды Кокуё, просила Мукуро не брать всё на себя, не идти в атаку без сопровождения, но она и остальная группа увязли в сражении на подступах к замку, а лидера надо было ликвидировать как можно скорее. Мукуро подумал, что справится сам, как и всегда. Решил, что ждать товарищей — излишняя трата времени, ведь они всё равно не смогут стать надежным щитом, прикрывать спину так, чтобы он не реагировал на атаку сзади и не тратил Пламя на обычных бойцов. Мукуро не верил людям, не поворачивался к ним спиной, не полагался на них, и прожил так всю свою жизнь — тридцать шесть лет, полных предательств, измен, боли и отчуждения, безуспешных попыток товарищей проникнуть в его внутренний мир, гибели друзей, которых, впрочем, тоже не пускали за высокие стены, огораживавшие душу лучшего иллюзиониста Вонголы, и его собственных метаний, разрывающих сознание искренностью товарищей и попытками врагов ударить в спину. Теперь он умирал. И всё равно пытался выбраться из-под камней, придавивших ноги к полу, искрошив кости. Наги сражалась на площади. Град пуль отбивали реальные щиты, созданные иллюзорным Пламенем, вихри сметали врагов, но тех было слишком много — она не могла прорваться внутрь замка, несмотря на поддержку целого отряда. Мукуро прорвался внутрь без особых проблем, ведь она ему помогла. Верная Наги. Глупая Наги. Не сумевшая уговорить его пойти вместе — в который раз. И проигравшая. Не шальным пулям, не способным разрушить слишком крепкий фальшивый металл — судьбе. Ведь Мукуро оставалось недолго, а она об этом не знала. Не смогла бы поверить, даже увидев собственными глазами. Просто она слишком в него верила, но он не был всесилен. — И вновь слишком рано. Впрочем, это может быть интересно. Спокойный бесцветный голос заставил давно забывшего о том, что такое «страх» иллюзиониста вздрогнуть. Голос был совершенно пустым, отстраненным, безликим, шуршащим, как сухая листва под ногами, скрежещущим, как растираемая в ступке кость, не мужским и не женским, а может, сразу и тем, и другим — он был неживым. И заставлял мурашки нестройными шеренгами маршировать по изувеченной спине. Мукуро повернул голову. Глаза распахнулись, горло на секунду свело судорогой, пальцы судорожно сжались, но он тут же взял себя в руки и просканировал комнату на наличие Пламени. «Если это шутка какого-то иллюзиониста, то крайне неудачная! В стиле Франа», — подумал он, тщательно изучая пространство. Однако ни Пламени, ни иллюзионистов, ни просто живых существ поблизости не было. Лишь высокая фигура в черном балахоне скалилась белоснежной ухмылкой отполированного временем черепа. — Я слишком часто прихожу не вовремя, излишне рано. Раз в сотню лет, а то и чаще. Дурная привычка спешить на место, как только приходит приказ. Впрочем, так есть возможность поговорить с вами, смертными. С вами интересно говорить. Мне интересны все люди, но особенно — сильные и счастливые, эти две категории самые удивительные. Жаль только, в одном человеке редко встречается и то, и то другое. Что ж, удивишь ли меня ты? Мукуро усмехнулся. Разговор со Смертью? Какая чушь! Вот только, раз это не иллюзия, и ни врагов, ни друзей поблизости нет, варианта лишь два: либо у него начались галлюцинации, либо это реальность. Уродливая, насмешливая, пугающая, но столь логичная реальность. Мукуро понимал, что его раны смертельны. Чувствовал. И гротескный образ из викторианских романов не казался неуместным. — Неужто битва внизу не закончилась, и сюда никто не явится? — прохрипел он насмешливо, отлично зная ответ: грохот взрывов и пулемётные очереди стихать не собирались. Вот только ответ был и не важен, ведь, отвлекая чудовищный обман зрения — гротескную реальность! — иллюзионист мгновенно начал просчитывать варианты развития событий, несмотря на туман, накатывавший на сознание волнами, то погружая разум в спасительную тьму, то обнажая клыки боли, рвавшей тело на части. Впрочем, к боли Мукуро давно привык, и она была наименьшей из волновавших его сейчас проблем. Выжить — вот чего он отчаянно хотел, правда, не зная, зачем. Вернуться в мир ненавистной мафии, к другим Хранителям, что зовут себя его друзьями и настойчиво пытаются вернуть ему веру в людей, порой успешно, порой безрезультатно, но неизменно заставляя надеяться на лучшее, откладывая уничтожение мафии, в том числе и их самих? Вернуться к постоянным сражениям, помощи в ведении дел клана, не терпящих щепетильности, и тотальной слежке за врагами Вонголы, а также семьями, что могут когда-нибудь изменить мир к худшему, а главное, их уничтожению, как в этот раз? А может, вернуться к бессонным ночам, переходящим в кошмары, одиноким и пустым, скрашенным острым чувством удовлетворения от раскрытия очередного заговора? У него было еще много дел, ведь он так и не истребил все кланы, похожие на семью Эстранео, искалечившую его жизнь, не удостоверился, что они никогда не смогут захватить власть, не обезопасил будущее, вот только почему-то именно сейчас, будучи прихлопнутым каменной плитой, как комар мухобойкой, он вдруг отчетливо осознал, насколько обыденной стала эта цель, прежде сжигавшая сердце яростным огнем. Мысли о ней уже не заставляли сердце биться чаще, кровь приливать к вискам, а глаза наполняться ядовитой ненавистью — она просто была, как верный спутник, к которому за долгие годы привык настолько, что уже не замечаешь его присутствия, и хотя ни на секунду в мозг не закрадывались сомнения в ее правильности, прежние эмоции померкли, выгорели, словно спирт в мензурке скучающего химика. Что же у него осталось?.. — Будущее ведомо лишь тем, кто стоит выше нас, а я — простой работник, вечный работник, как многие мои собратья. Я лишь отделяю вечное от бренного. И время твоей души вскоре настанет, не важно, придут тебе на помощь другие смертные или же нет. Смирись, это поможет. Ведь ты уже почти мертв. Смерть смотрела на еще живого человека пустыми бездонными глазницами, затягивающими, как две бездны, и почему-то ее оскал больше не казался ни насмешливым, ни пугающим. Спокойный бесцветный голос успокаивал, а произнесенное им слово заставило враз поверить, что происходящее не плод больного воображения. «Мертв». Так обыденно, так привычно. Сколько раз он убивал, сколько раз говорил, что погиб кто-то из соратников, сколько раз слышал дурные вести? Он не запоминал. Смерть была будничным явлением, не вызывавшим почти никаких эмоций, разве что иногда, в особых случаях… Как тогда, в жаркий июльский день, полный крови и боли, оставивший после взрыва лишь тени. Тени Кена и Чикусы, сгоревших в безумном пламени вражеского подкрепления, которого не должно было быть. Ведь все расчеты говорили… А впрочем, неважно. Это было уже неважно. Только тот день был особым, полным острой ненависти и отчего-то боли, куда более сильной, чем боль в переломанных костях. А вот сейчас, когда, казалось бы, случай был более чем неординарен, такое привычное слово отчего-то враз убило все чувства. Успокоило. Заглушило тревоги и надежды. Мертвецам ведь переживания ни к чему. — Так что же, смертный, поговорим, пока есть время? — прошелестела недвижимая фигура в балахоне, пристально вглядываясь ему в глаза. И Мукуро подумал, что даже если это конец, сдаваться он не собирается. А потому попытки сдвинуть камни возобновились, с губ же сорвалось хриплое: — Конечно, почему бы… и нет? Быть может, расскажешь… почему именно я, почему сейчас? Прерывистое дыхание рвало речь на сочащиеся кровью лоскуты, приглушало, калечило, но Смерть услышала, разобрала каждое слово, взвесила его и ответила: — Говори мысленно, смертный. Я услышу. Так же, как слышишь меня ты. Лишь те, кто стоит на пороге Вечности видят нас, лишь они слышат нас, ведь мы существуем вне трех измерений, сковывающих вас. Как и те, кто стоит выше… Лишь им ведомы причины, мы просто воплощаем в жизнь следствия. Почему ты? Потому что на тебя пришел приказ. Почему сейчас? Потому что в приказе стояло время твоей смерти. Мы никогда не ошибаемся, всегда опускаем Косу вовремя. Странное предложение общаться мысленно позабавило бы Мукуро в иной ситуации, вот только камень с ног сдвигаться отчаянно не желал, а Пламя в искалеченном теле восстанавливалось медленно и неохотно. «Мне нужно говорить. Не важно, о чем, главное, говорить. Возможно, удастся выиграть время», — мысль, не покидавшая его голову с того самого момента, как Смерть поведала о цели своего прибытия, враз исчезла из разума, оставив его девственно чистым, ведь если это существо могло ее услышать, стоило тщательно следить не только за словами, но и за мыслями. «Разговор без слов? Занятно, — подумал Мукуро, криво усмехнувшись. Кровь падала на покрытую трещинами плитку рубиновыми каплями, ядовитым зельем алхимика-неудачника. — Никогда бы не поверил, что подобное возможно». — Вы многого не знаете, не умеете. Запертые в своей раковине, ограниченные, вы идете от одного препятствия к другому, но не замечаете, что весь ваш путь записан наперед. Мы такие же. Идем от цели к цели, читая приказы, ни на что не отвлекаясь — вечно. Разница лишь в форме существования да в знании. И лишь те, кто выше, на самом деле свободны. Кто же мы, вы? Игрушки? Подопытные? Смысл их существования? Неважно. Нам не дано понять этого, потому вы тешите себя сладкими иллюзиями, а мы, лишенные ярких эмоций, не думаем о подобном. Какой вариант лучше, неясно. Вот только это слишком скучная тема для разговора. Лучше давай поговорим о тебе. «Чем же моя скромная персона может заинтересовать саму Смерть?» — подумал Мукуро, отметив, что мысли и впрямь без труда считывались всё так же неподвижной темной фигурой. Боль рвала сознание на сочащиеся сукровицей лоскуты, но их сшивало заново острое, жгучее нежелание проигрывать — не жажда победы, уже нет, нежелание оставаться в проигрыше. — Смертные всегда интересны, ведь у вас есть то, чего нет у нас. Яркие эмоции, иллюзия свободы и желания. Смотреть на ваши жизни и пытаться разобраться в них никогда не надоест… Тонкая рука вдруг двинулась вверх, и из плена рукава показалась белая кисть. Чудом державшиеся вместе кости создавали удивительный контраст с абсолютно черной тканью, которая, поддавшись движению, облепила плечо и предплечье, позволив осознать: это Нечто на самом деле состоит лишь из костей, ведь столь тонких рук просто не может быть у живого существа. А пальцы тем временем скользнули по воздуху, и на краткий миг Смерть, склонившись над своей целью, коснулась ее лба. По телу Мукуро разлился невероятный холод, столь мощный, что, казалось, сама душа заиндевела. И на задворках сознания шевельнулась неприятная мысль: «На этот раз ты действительно проиграл. Это конец». Вот только смиряться с проигрышем, не борясь до конца, Рокудо Мукуро не умел. «Что еще за предсмертные нежности, неужто пора на тот свет?» — привычно съязвил он, но в ответ услышал нечто очень странное: — Всего лишь попытка узнать больше. Прикоснувшись к умирающему, я вижу всю его жизнь. Костяные пальцы сильнее приникли к коже, впиваясь в нее, но не оставляя царапин, а холод вдруг сменился цветным калейдоскопом воспоминаний, ярких и темных, вызывающих улыбку, ярость и слезы, ностальгически теплых и омерзительно липких, затягивающих, как трясина. Мукуро понял вдруг, отчего люди говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами, вот только делиться ею с безучастным вечным существом ему совсем не хотелось. Это его память, его прошлое, его ошибки и верные решения — только его! Какое право имеет этот мешок с костями вторгаться в настолько личное?.. — Мы всегда считываем вашу память, а после предоставляем ее тем, кто судит. Таков закон. Потому я имею право видеть, — прошелестел голос существа, опустившего руку и медленно выпрямившегося. Смерть вновь застыла, неотрывно вглядываясь в столь разные, но пылающие одинаковым гневом глаза — красный и синий. Мукуро невольно поморщился: общаться с тем, кто читает тебя как открытую книгу — что пытаться обмануть безупречный детектор лжи. — Ты странный человек. Таких, как ты, множество: одиночки, закрывшиеся от мира, не пускающие его в душу и страдающие от этого, говоря себе, что так и должно быть, что это оградит вас от слишком сильной боли, и что монотонная боль одиночества — разумная цена за покой. Только вот стоило ли оно того? Меня всегда интересует этот вопрос. Ведь ответ у каждого свой. Так стоило ли оно того, скажи? У нас нет возможности общаться друг с другом, да нам это и не нужно, однако как приятно порой перекинуться с кем-то хоть парой слов… Но ты верил, что одиночество — панацея ото всех бед, а затем изменил мнение, подпустив нескольких избранных на шаг ближе, но даже от них ожидая удар в спину. Всегда настороже, всегда начеку, всегда один… Было ли это необходимо? Ненависть к мертвому созданию, не знавшему жизни, но вторгавшемуся в его прошлое боролась с простым осознанием правильности его слов, работу ведь надо выполнять качественно, какой бы та ни была. И хотелось ударить это создание в балахоне, но, в то же время, хотелось отвернуться и попросить забыть увиденное. Он не хотел обсуждать свою жизнь. Он не хотел умирать. Но на желания смертных судьбе, как обычно, было плевать. «Не будешь настороже, тебя уничтожат, особенно в мире мафии», — наступив себе на горло, ответил Мукуро. Он умел брать себя в руки в любой ситуации, и это не раз спасало ему жизнь, ведь эмоции никогда не брали над ним верх, а значит, он всегда был на шаг впереди врага, вот только сейчас впервые в жизни почувствовал себя на их месте — на месте людей, понимающих, что перед ними тот, кто спокойно может играть их чувствами, но никогда не сорвется сам. И это ему крайне не нравилось. Вот только выбора не было, надо было говорить, говорить о чем угодно, пусть даже тема была выбрана самая неудачная из всех возможных. Слишком болезненная, слишком тяжелая… Вот только он не был бы собой, если бы не сумел заглушить собственные эмоции ради дела. — Мафия… Что ж, попробуем найти ответ иначе. Ты думал, что если даже там, в самой жестокой структуре, есть такие светлые люди, как Савада Тсунаёши, этот мир имеет право на существование. Только вот это странно. Мафия, правительство, бизнесмены, шахтеры, ремесленники, труженики полей, торговцы, артисты — все одинаковы. Ваш мир — огромное поле, которое постепенно выкашивают, но оно раз за разом взращивает новые семена. И раз за разом прорастает как чистое семя, так и побитое болезнями. Вот только чистых меньше. Намного. Так всегда было, так, полагаю, всегда будет. Спортсмен говорит, что его соперник принимает допинг и получает медаль, балерина засыпает стекло в пуанты примы, сенаторы договариваются свергнуть правителя, фермер выпускает кротов на поле соседа, бизнесмен ради прибыли увольняет тысячи рабочих, король развязывает войну, солдат грабит деревню, офицер насилует ее жительниц, инженер продает военную тайну другому государству, ученый создает новый вид наркотика, его коллега изобретает мощнейшую бомбу, санитар избивает стариков в хосписе, воспитательница — детей в яслях, нищий убивает пнувшего его богача, чтобы купить краюху хлеба, а может, бутыль алкоголя. Врач изобретает новый способ пересадки органов, шахтер день за днем убивает свое здоровье, радуясь возможности улучшить жизни других, полицейский кидается под пулю, чтобы закрыть собой коллегу, животновод бесплатно кормит окрестных нищих, хоккеист перечисляет весь свой гонорар пострадавшим от теракта, ребенок переводит старушку через дорогу, искренне веря, что помогать пожилым правильно, генерал в походе ест с солдатами из одного котелка, а отправляя их на смерть ненавидит себя, но не может иначе, ведь защитить Родину — его святой долг, крестьянин выносит из горящей избы ребенка соседа, бездомный кормит плешивую собаку последним заплесневелым куском хлеба. Хорошие люди, плохие люди. Независимо от возраста, расы, пола, вероисповедания и времени, в котором они живут, независимо от профессии и окружения, есть хорошие люди, а есть плохие. Так всегда было и так всегда будет. Мафия? Очередной участок поля, на котором растут нескошенные пока колосья — здоровые и больные. Раз даже в мафии есть хорошие люди, мир не стоит уничтожать? Вовсе нет. Мафия — просто отражение остального мира, его частица, отличие лишь в законах и целях, выбранных ее составляющими. И тобой в том числе… «Я не мафиози», — скорее рефлекторно, нежели всерьез. — Мне не стоит лгать, как не стоит лгать себе, — спокойно, как и всегда. — А впрочем, ты настолько привык к этой фразе, что на нее не обращают внимания даже твои друзья… Друзья. Странное слово в твоем случае, неправда ли? А ведь их могло быть так много. Большинство и за всю жизнь, долгую жизнь не могут найти хотя бы одного человека, которого сумеют назвать другом, не боясь предательства, а ты нашел так много хороших людей, не способных тебя предать, но закрылся от них. Скажи, почему? «Тебе неведомо, способны они предать или нет. Они ведь еще живы». — Не все… Сердце прокололо раскаленной иглой, губы сжались в тонкую полосу, руки застыли, бросив бесплодные попытки сдвинуть слишком тяжелый камень. Но они тут же вернулись к работе, а мысли, не способные сдержать раздражение, зло потребовали: «Не трогай их». — Почему же? Твоих друзей забирал кто-то иной, но все считанные воспоминания доступны для просмотра каждому из нас. И я их вижу. Кен — добрый, глуповатый, несдержанный, верный. Чикуса — рассудительный, спокойный, расчетливый, преданный. Почему они умерли? «Ты прекрасно знаешь ответ!» — Я — да. А ты? — вкрадчивый голос, казалось, проникал в самые глубины души, выворачивая ее наизнанку, заставляя едва затянувшиеся раны кровоточить. — Они были на задании с тобой и Наги. Вас разделили. Ты на одном поле боя, они на другом, но Наги хотела прорваться к ним. Ты… сказал, что они справятся сами, а вам нужно разобраться здесь, чтобы закрепить победу. Ты верил в них, считал, что они и впрямь справятся? Или считал, что победа важнее всего? А может, ты не желал им помогать? «Они должны были справиться!» — Но не справились. Почему? И он не нашел что ответить. Кен и Чикуса не были слабаками, они и впрямь выжили бы… не получи враг подкрепление. Вот только, когда Мукуро и Наги добрались до полыхавшего леса, упокоившего почти весь отряд Вонголы и абсолютно всех его врагов, было уже поздно. — Ты не до конца верил в их преданность, но решил поверить в их силу. Так ты себя успокаивал, когда совесть ночами шептала: «Ты предал их, Рокудо Мукуро»… — Я не предавал, — злой, шипящий голос, сорвавшийся с давно пересохших губ. — Ты просто не пошел им на помощь, потому что победить надо было как можно быстрее, а твой отход эту самую победу бы отсрочил. Ошибка. Одна маленькая ошибка, стоившая двум людям, искренне верившим в тебя, жизни. А хочешь узнать, что они думали перед смертью? — Это ни к чему. Раскаленная игла в сердце превратилась в пылающий факел, память услужливо подкидывала отчеты судмедэксперта и собственные наблюдения, навсегда запечатлевшие в подсознании страшные картины: объятые пламенем деревья, искалеченные тела, гильзы на вытоптанной земле и глаза. Глаза людей, доверивших ему свои жизни — остекленевшие. Пустые. Холодные. Не способные заискриться весельем или потемнеть от тоски. А ведь когда-то они светились теми же чувствами, что и у него самого… — Кен верил, что ты придешь и поможешь, но получил пулю в затылок. Чикуса понял, что подмога не прибудет и старался организовать солдат так, чтобы выжило как можно больше, но ни на секунду он не подумал, будто ты их бросил. Просто верил, что раз тебя нет рядом, значит, ситуация у вас не лучше. Он ошибался… — Я бы пришел на помощь, если бы знал! — сердце сорвалось в галоп, заставляя кровь, слишком медленно покидавшую тело, струиться быстрее. Смерть вздохнула и вкрадчиво ответила: — Но ты не знал. Повторяя это раз за разом, отгонял от себя дурные мысли, только вот кошмары прогнать не удавалось. Скажи, а какими фразами ты отгонял мысли о Фране? Мукуро вскинул бровь и презрительно фыркнул. Столь абсурдная смена темы заставила его успокоиться, взять эмоции под контроль, разве что сердце всё еще ныло, не желая сдаваться, вот только на него не обратили внимания. По привычке. «Эта заноза живее всех живых! С чего бы мне винить себя?» — он сумел вновь вернуться к мысленному разговору, вот только боль алой пеленой заволакивала разум. Куски бетона, казалось, утопали в алом море, а ног он уже почти не чувствовал, только спина горела адским огнем, да холод покалывал сведённые мышцы ледяными иглами. Белая рубашка, покрытая копотью и гарью, искалеченная алыми пятнами, рваный плащ, волосы, разметавшиеся по полу черной паутиной, спутанные, покрытые коричневой коркой — неужели он закончит жизнь вот так? Таким его найдут союзники? Изломанной куклой, переломанной марионеткой с оторванными конечностями? Жуком, приколотым булавкой к картону? Смешно, право слово. Смерть умеет смеяться над желаниями смертных, договариваясь с жизнью о максимально неэффектной точке. — «Живее»? — Смерть, казалось, была не на шутку удивлена. Она перекатывала во рту это слово как сочный леденец с непонятным вкусом, вызывающим и восхищение, и отвращение одновременно: — «Живее». Как интересно… Ему было семь, когда ты взял его к себе, вырвав из мирной жизни. Он жил в вашем временном пристанище, лишенном окон, кутался в дырявые одеяла и ел безвкусную лапшу. А потом вы переехали в Италию, в штаб Вонголы, и одеяла стали теплыми, окна — застекленными, а лапша превратилась в пасту. Только вот за каждую шутку Фран получал от старших товарищей удары, как и прежде. Болезненные, сильные. Удары йо-йо Чикусы, порезы когтями Кена, пинки ММ, уколы твоим трезубцем… И всё же этот мальчик ни разу не подставил вас в бою. Раз за разом он издевался над вами в мирное время, раз за разом спасал вас в войну, раз за разом получал новые раны, порой настолько глубокие, что шрамов не остаться не могло. А потом ты отдал его Варии, элитному отряду убийц Вонголы, полному еще более жестоких людей. Просто таков был ваш договор, не так ли? «Фран знал, что когда я его всему научу, он перейдет в распоряжение Варии», — нахмурился Мукуро, уже зная, какое обвинение последует, и старательно заглушая темные чувства, сдавливавшие горло каждый раз, как в полной луне ему чудились пустые глаза слишком рано повзрослевшего ребенка — одного из многих, такого же, как он сам. Вот только не понимал, что его не обвиняли. Лишь задавали вопросы, ответы на которые были интересны, но неправильных или правильных не существовало. — Знать и верить — разные вещи. Помнишь, что он сказал, когда ты сообщил ему о переводе? «Это не имеет никакого…» — начал было Мукуро, но кашель, внезапно подступивший к горлу, спутал даже мысли. Надрывный, истошный — такой привычный. После пребывания в колбе с раствором жизнеобеспечения организм так и не сумел полностью восстановиться, особенно страдали легкие, вот только сейчас кашель окрасился багрянцем. По щеке стекла розовая струйка вязкой, липкой слюны. Но ее не заметили. — Имеет, — невозмутимо продолжала Смерть, словно не замечая агонии собеседника. — А впрочем, я напомню, раз ты не хочешь воспроизводить их сам. «Вы никогда не умели шутить, учитель. У вас отвратительное чувство юмора». Когда же ребенок понял, что его выставляют за дверь, как ненужную больше игрушку, надоевшую владельцу, он спросил: «А если я снова упаду на головку сыра и потеряю память, вам лень будет со мной возиться? Или всё-таки смиритесь и начнете обучать с начала?» Ты ответил, что его шутки вконец достали, и что теперь он сможет вдосталь шутить над варийцами, с радостью пускающими в расход любого, кто их раздражает — до первого оказавшегося в спине стилета. Вот только стилетов в этой спине ты потом видел немало, их вонзали раз за разом, а мальчонка, казалось, этого не замечал. Почему? Мукуро знал ответ. — Потому что после твоего ответа его взгляд погас. Он создал иллюзию полной луны и протянул, глядя на нее так безразлично, словно смотрел на собственный труп: «А вы, оказывается, оборотень, учитель. То-то я думал, почему с Кеном так хорошо ладите, а он просто вожака стаи чует. Что ж, пора отправляться к вампирам, пусть отравятся моей кровью. Вы достаточно потравились, теперь их очередь. Аконит всегда в цене, особенно когда надо сделать гадость ближнему, правда? А вы ведь по гадостям спец, учитель… И не надо угрожать мне своей вилкой. Я ее не боюсь, это всё глупые игрушки. Что до них пузырьку с ядом? Он отравит что угодно, разъест и уничтожит. Ведь такова его роль, не так ли?» Мукуро молчал. Смотрел на искореженный потолок, похоронивший его заживо, но видел белую луну, так похожую на череп Смерти, и зеленые глаза ученика, потерявшие краски в одно мгновение. Что ему стоило тогда сказать пару подбадривающих слов? Что стоило договориться с Варией о пересмотре договора? Ведь Фран — ценная боевая единица, которая могла бы принести не меньше пользы в его собственном отряде, в банде Кокуё, ставшей для Франа семьей — жестокой, и всё же бесценной… Но его отдали, потому как не хотели портить отношения с сильнейшим отрядом Вонголы, а еще потому, что шутки этого ребенка ранили куда больнее ударов трезубцем. Они всегда били прямо в цель, не оставляя на душе живого места. И от них избавились — вместе с их генератором. Вот только совесть шептала в полнолуние: «А ты ведь и впрямь оборотень. Как иначе назвать семью, оказавшуюся фальшивкой?» «Мы все росли без семьи, — если совесть ранит слишком сильно, надо сделать охлаждающий компресс и надеяться, что душа поверит в обман, не так ли? — Он не исключение. Просто такой же ребенок мафии». — «А мафия всё ломает». Да-да, ты любишь эту фразу. Но давай посмотрим на это под иным углом. Кто сломал Франа, ты или мафия, раз уж ты не ее часть? И почему ты даровал ему судьбу сломанного инструмента, такого же, как ты сам? Из обиды, из мести, из нежелания видеть рядом улыбающееся дитя? Вовсе нет. Ты просто боялся подпустить к себе кого-то. А его подпустить и вовсе было слишком сложно, ведь он умел лишь ранить. Ты мог бы научить его дарить тепло вместо яда, но взрастил аконит. Почему? И Мукуро не нашел, что ответить. А впрочем, ответ уже прозвучал: страх — слишком сильное чувство, чтобы идти ему наперекор, и чем он глубиннее, тем сложнее сопротивляться. Мукуро никогда не боялся физической боли, врагов и опасностей, но отчего-то страх быть преданным подавить не мог. Он боялся друзей. И закрывался от них всё сильнее, не желая давать им шанс нанести удар в спину. Ведь если на тебе броня, и ты всегда бдителен, кинжалом тебя не убить. Только вот яд одиночества разъедает душу… Но так всё равно легче, чем гадая, когда же наконец тебя попытаются уничтожить. — Да, ты знаешь, почему не даровал Франу тепла, — продолжила Смерть спокойно, но немного печально. — Потому что иначе он бы подарил его тебе, а это было недопустимо. Что ж, так же ты поступил и с Наги, хотя она дарила тебе всю себя. Мукуро поджал губы, но остановить оратора не решился. В душе царило смятение, мысли путались, и даже боль, казалось, отступила, позволив телу впасть в блаженное состояние онемения. Вот только воспоминания терзали сильнее повисших лохмотьями лоскутов кожи. — Ты знаешь, что она тебя любит, но не даришь ей ни грамма тепла — почему? «А ты считаешь, что лучше дарить фальшивую любовь, стремясь удержать последователя возле себя ложью? — зло подумал Мукуро. В душе вспыхнуло острое чувство неприятия, унять раздражение, вспыхнувшее на последней фразе собеседника, не получалось. — Что такое любовь? Химическая реакция организма? Состояние души? Физическое влечение к конкретному человеку, жажда душевной близости и тепла? Не знаю и знать не хочу. Люди постоянно говорят о любви, а потом разводятся, лишая детей нормальной семьи. Они называют любовью легкую влюбленность, влечение, жажду удовольствий, а потом удивляются, почему же их „вечная любовь” рассыпалась в прах. Удивляются, почему любимый изменил, ушел, предал. Да всё просто: либо это была не любовь, либо любовь — не менее прогнившее чувство, чем все остальные, потому ее так легко разрушить. Не знаю, существует ли вечная любовь, как и вечная дружба, но притворяться, называя любовью чувства, не имеющие с ней ничего общего, я не намерен. Или ты предлагаешь мне стать подлым лицемером, обманывающим тех, кто идет за мной?» — Предлагаю? — удивилась Смерть, склонив голову на бок, и в черных пустых глазницах, казалось, заклубилась тьма. — Я ничего не предлагаю, лишь спрашиваю — стоило ли оно того? Это главный вопрос. Ты не дарил ни капли тепла женщине, что тебя любит, не подпускал ее ближе. Не доверял. Она верит в тебя, ты держишься поодаль, давая понять, что никогда не поверишь в нее — как же она еще держится, как не ушла, зная, что это неверие не исчезнет? ММ ушла. — Мукуро поджал губы. Слова вечного существа вспарывали душу ржавым ножом. — Не выдержала твоего безразличия и, встретив человека, что полюбил ее, покинула банду Кокуё, выйдя замуж. А ты подумал: «Вот оно, доказательство. Все предают». — Мукуро сжал руки в кулаки, раздражение готово было выплеснуться через край и затопить всё вокруг, однако рациональная частица разума всё еще позволяла ему держать себя в руках. — Но Наги не предала. Была рядом, несмотря на то, что ваши отношения всегда были односторонними: она дарила тебе душевное тепло, а ты ей — нет. Почему же? «Не знаю, это ее…» — его мысли перебили вкрадчивым: — Не лги мне. И себе. Повторяюсь, но что поделать, смертные любят прятаться в самообмане. Ты знаешь причину. Просто принять ее слишком больно. Потому что не все предают, вернее, не все твои знакомые готовы предать именно тебя. Это доказали Наги, Савада Тсунаёши, которого ты не признал ни боссом, ни другом, но которому всегда помогал, а еще его верные Хранители, Ямамото, Сасагава и Гокудера, от которых ты старался держаться как можно дальше, но на общих миссиях неизменно прикрывал их спины и получал защиту от них самих. Так почему же ты им не верил? Повисла тишина. Обломки камней давно перестали падать с растрескавшегося, потерявшего часть себя потолка, кровь на полу медленно и неспешно покрывалась коричневой коркой, тело Мукуро продолжало неметь, не чувствуя больше ни боли, ни тепла, а сил у него оставалось всё меньше. С каждой секундой конец становился ближе, вот только мысли об этом отошли на второй план, изгнанные бессмысленным, но отчего-то казавшимся слишком важным разговором. — Ты, похоже, считаешь, что я тебя в чем-то упрекаю или обвиняю, но это не так, — продолжила Смерть, понимая, что ей не ответят. — Я лишь хочу понять, на самом деле понять, ни больше, ни меньше. Вы, смертные, очень интересные существа, и, просматривая ваши жизни, я раз за разом задаюсь вопросом: «Почему они сделали тот выбор, а не иной?» И сейчас я вижу противоречия в твоей душе, а потому хочу понять их и причину, их породившую. Ты ни в кого не верил, но встреча с Савадой всё изменила — ты поверил в него, увидел преданность своих последователей, решил, что будешь жить не только ради мести, но и для их защиты, ведь они были готовы умереть за тебя. Но отчего же эта вера в ближнего не продолжила расти? Отчего она застыла на той самой отметке, не позволяя тебе по-настоящему впустить товарищей в свою жизнь? Почему, даже решив их защищать, ты не подпустил их к себе? Почему, даже поверив в то, что они готовы умереть за тебя, всё ждал удара в спину, осознанного или случайного, вынужденного? Почему ты обрек себя на одиночество среди людей, Рокудо Мукуро? Время отсчитывало секунды беззвучными ударами багряных капель о кафельную плитку, разноцветные глаза иллюзиониста, клейменные самим Адом, теряли раздражение и злость, наполняясь удивлением и тем самым вопросом, что так интересовал бессмертное Нечто, безразлично лишавшее жизни людей. А впрочем, лишавшее ли?.. Смерть опустилась на колени рядом с Мукуро и, сложив руки в замок, едва слышно спросила: — Сейчас ты должен был это почувствовать, не так ли? Каждое действие приводит к последствиям, которые не всегда можно предсказать. Банда Кокуё всегда выполняла сложные миссии в полном составе, и если бы она была в сборе, ты не лежал бы сейчас на этом холодном полу. Мукуро вздрогнул, губы его превратились в тонкую истрескавшуюся полоску, в сердце боролись противоречивые эмоции, не желавшие верить словам Смерти, но всё же верившие им. Ведь Мукуро и сам понимал, что именно прошлое привело его к такому настоящему. Вот только… «Я всегда был готов к смерти, это меня не пугает. Досадно лишь, что я не успел выполнить запланированное. Впрочем, тебе на это плевать, какое дело бессмертным до людей? Ты попросту убьешь меня и пойдешь к следующей жертве. Помогать смертным ведь не в правилах тех, кто лишает их жизни», — спокойно, насмешливо, с толикой напускного презрения, не способного замаскировать пустоту в душе: тело постепенно охватывал холод, сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить руками, и Мукуро медленно, но верно осознавал, что его время почти истекло. Впрочем, если бы Наги пришла и залечила раны иллюзиями — сейчас, в ближайшие пару минут… но отчего-то Мукуро на это уже не надеялся. И дело было не в неверии в самую преданную его последовательницу — просто он наконец поверил тому, кто сидел сейчас рядом, отравляя последние минуты слишком важными вопросами, которые он не осмеливался задать себе сам. Не веря в живых, вдруг поверил Смерти, потому что было в ней то, чего он никогда не видел ни в одном смертном — пугающая, безысходная отстраненность, похожая на его собственную в день, когда он уничтожил семью Эстранео, превратившую в ад жизни подопытных детей — или, может быть, всё же крыс? Ведь людьми себя в то время не считали ни Мукуро, ни Кен, ни Чикуса. Мир казался Мукуро фальшивкой, реальной в которой была лишь боль, а потому ее необходимо было уничтожить, но слабый лучик света разорвал его тьму — Савада Тсунаёши доказал, что есть в этом мире настоящие люди, которым можно доверить этот мир, потому что они сделают всё, чтобы боли в нем стало меньше. Вот только боль самого Мукуро он забрать бы не смог — та въелась в душу, подобно ржавчине, и не желала уходить, а потому, несмотря на желание подарить покой тем, кто был рядом, Мукуро не верил, что этот самый покой могут подарить ему. Не верил, что его спасут. Но почему? — Скажи, Рокудо Мукуро, — шепот, проникавший в душу расплавленным свинцом, подарил ей новую порцию боли, — ты действительно считаешь, что тебя убью я? Мы не убиваем. Никогда. Убиваете вы. Мы лишь собираем жатву. Скашиваем колосья, отжившие свое. Тех, кого вы убили, тех, кого убила болезнь, тех, чье время попросту истекло. И ты это знаешь. Знаешь, что тебя убили люди, которых убил ты, и твое собственное желание наказать себя. Мукуро вздрогнул. Впившись взглядом в бездонные черные провалы на месте несуществующих глаз вечно скалящегося черепа, который на самом деле никогда не улыбался, он искал ответ на собственные невысказанные чувства, на вопрос, пронзивший мозг наэлектризованной спицей: «Почему я никогда не ждал остальных?» — Я вижу это, вижу в твоей душе, ты держался подальше от окружающих, чтобы они не причинили тебе новой боли, но заполнял собственную жизнь болью монотонной, беспросветной, всепоглощающей, потому что уже не мог иначе, так ведь? Попросту верил, что иначе не может быть. Верил, что ты никогда не сможешь получить свою порцию настоящего счастья, без горьких примесей. Но отчего? Разве ты его не выстрадал? Разве не заслужил, прямо как твои друзья? Почему думал, что ты можешь подарить им защиту, помогая найти свое счастье, а они тебе подарить улыбки не могут? Мукуро закрыл глаза. Он никогда не задумывался о том, заслуживает счастья или нет, да и не верил, что его вообще можно заслужить, но отчего-то считал себя и счастье понятиями несовместимыми. Привычка. Банальная привычка человека, слишком хорошо знавшего, что такое боль, жившего в вечной тьме и неверии, беспробудном одиночестве, и не понимавшем, что такое сияющая, беззаветная радость. Детская наивность, полная восторгов и веры в чудо, обошла его стороной, он никогда не верил в лучшее, но стремился создать его, даже не представляя, как оно выглядит. И сейчас впервые в жизни облек в слова смутные ощущения, преследовавшие его всю жизнь: «Счастье как любовь и дружба. Эфемерное понятие. Я не знаю, что это такое. Выгода, „нечто лучшее, нежели то, что происходит сейчас”, мимолетное удовольствие, краткое забытье — всё это понятно и логично. Естественно. Счастье — это сказка. Как дружба, любовь, вера в товарищей, люди, не способные предать. Я желаю этой сказки тем, кто… имеет значение. Но не верю, что она существует. Поэтому знаю, что никогда ее не достигну». Смерть склонила голову набок, капюшон темной завесой скользнул по белым костям, впрочем, не упав вниз. Костлявые руки поднялись, поправили ткань, натягивая ее ниже, а затем послышался тяжкий вздох. — Я не знаю, что такое счастье, потому что не испытываю сильных эмоций, я знаю лишь, что такое работа. Однако счастливых людей вижу. Нечасто, но вижу. Никто из них не был счастлив абсолютно, в жизни каждого присутствовали как свет, так и тьма, но каждый из них на самом деле был счастлив, это чувство заставляло их души сиять всю дорогу до той стороны… Многие из них не хотели умирать, и этот свет мерк, но в разговоре со мной по дороге на ту сторону они находили покой, и свет становился ярче от воспоминаний. А вот тебе сейчас очень темно. Потому что света в твоей жизни было мало. Но знаешь, что делало тех людей счастливыми? — Мукуро нахмурился, а Смерть пугающе обреченно продолжала: — Мелочи. Простые житейские мелочи, которые есть не у многих. Любящая семья, успехи в делах, поддержка друзей, веселье и смех, наполнявшие их жизни, тепло, что дарили им дорогие люди, которое не исчезло даже после смерти. У тебя была любовь Наги и влюбленность ММ, дружба Кена и Чикусы, желание Франа быть с новой семьей, пусть и жестокой, вера Савады, его стремление поддержать тебя, желание его друзей помочь тебе. Ты был несчастен? Но ты мог стать счастливым. Просто не увидел этого. Ты слишком много думал. И отчего-то решил, что счастье — это миф, который не может стать явью, а потому решил не надеяться на лучшее, чтобы жизнь не причинила слишком сильной боли, не доказала, что ты был прав и счастья нет. И вот мы подошли к главному вопросу, ответ на который я хочу получить, потому что не знаю его. Скажи мне, Рокудо Мукуро, оно того стоило? Он глубоко вдохнул, легкие нехотя расширились, но боли не было — монотонное оцепенение захватило и тело, и разум, и душу. Не было даже кашля, и лишь розовая струйка слюны напоминала о старых ранах, над которыми Фран почему-то никогда не смеялся. А Наги покупала лекарства, даже если те были слишком дороги… Но он этого не замечал. Или не хотел замечать. Раньше. — Если бы ты доверился им, они могли подарить тебе тепло и, возможно, счастье. А могли и не подарить. Но ты даже не попытался. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом покидали тело все черные эмоции, разрывавшие сердце, оставляя в нем лишь покой и то самое отрешенное опустошение. Рокудо Мукуро знал, что сейчас умрет, и был к этому готов. Он уже ни на что не надеялся и ни во что не верил. — Если бы ты подпустил их ближе, дал понять, что они нужны тебе, заботился не только об их жизнях, но и об их душах, они могли бы сейчас тебя спасти. Или не могли бы. Но теперь судьба очевидна. Он безразлично усмехнулся, отстранено подумав, что сказки и кошмары всегда имели много общего, и в старых сказках кто-то всегда должен был страдать, чтобы счастливы были главные герои. Видимо, он поставил не на то число, раз рулетка выдала ему роль отнюдь не главного героя. Видимо, он где-то просчитался, но Мукуро об этом не жалел. Он верил, что всё справедливо, даже если он был в чем-то неправ, потому что это был его выбор. И он заплатит за него. Расплатится, как платил всегда — по всем счетам. И он жалел лишь об одном… — Если бы ты верил в них, не было бы сейчас этих сожалений. А может, и были бы, или возникли бы другие, но, возможно, ты всё же не был бы в конце пути один. Он жалел о том, что в эти последние мгновения рядом не было никого, кому его судьба была бы небезразлична. — Скажи мне, Рокудо Мукуро, ответь, все твои решения стоили того? «Не знаю, — подумал он почти безразлично, но в совершенно пустой душе отчетливо читалась тоска. — Я не знаю, верный делал выбор или ошибался. Возможно, я был прав, и если бы подпустил их ближе, всё закончилось бы так же, а может, и еще хуже. А может, я заблуждался. Но прошлое ушло. Его не вернуть, и это к лучшему. Я не жалею о том, что прожил жизнь так, а не иначе. Жаль лишь, что Кен с Чикусой погибли… да, может, не стоило отдавать Франа Варии. Но это было. И что толку сейчас посыпать голову пеплом, коря себя за сделанный выбор? Он уже сделан. Его не отменить. Последствия не исправить. Каждый платит за собственный выбор, ты сама так сказала. Я плачу за свой. И если я должен заплатить за ошибки, я заплачу. Без жалоб, нытья и просьб о спасении. Стоил ли этот конец всех тех решений? Не знаю. И мне всё равно. Потому что он просто есть. И этого не изменить. Я никогда не надеялся на смерть в теплой постельке с рыдающей женой у изголовья и кучей повзрослевших счастливых детей в ногах кровати — это какая-то бредовая утопия. Чего я хотел, так это добиться мира в мафии, уничтожить семьи, подобные Эстранео — но не успел. И об этом я жалею. Впрочем, Савада тоже не хотел, чтобы такие семьи существовали, он помогал мне обуздывать их, запретил эксперименты над людьми и жестоко карал нарушителей. Что ж… я не верил в него прежде, может быть, стоит поверить сейчас? Поверить, что он продолжит мое дело. А Наги ему поможет, она ведь давно прониклась этой идеей. Я поверю и в нее. Видимо, потому что больше ничего не остаётся. Только вот никогда не поверю, что, проживи я свою жизнь иначе, мне удалось бы достичь большего. Пойди я тогда на помощь Кену и Чикусе, операция могла быть поставлена под удар, оставь Франа у нас, и отношения между Варией и Вонголой еще сильнее накалились бы, и неизвестно, к чему бы это привело. Я не жалею о том, как жил. Не знаю, стоило ли оно того, не знаю, как прожил бы ее, если бы вернулся к началу, да это и не важно. Потому что назад пути нет. Я всегда шел только вперед, и даже если бы мне предложили вернуться в прошлое, чтобы что-то исправить, я бы отказался. Потому что всегда принимал жизнь такой, какая она есть. И смерть приму так же». Бездонные глазницы смерили его проницательным взглядом, и тихий голос спросил: — И ты ничего не хочешь? Прямо сейчас, ты ни о чем не жалеешь? Мукуро посмотрел на потолок, испещренный сетью уродливых трещин, грозящих новым обрушением, а потом усмехнулся. В разноцветных глазах, подернутых мутной пеленой, застыла безысходность. «Исповедоваться, так по полной, а? Я жалею о том, что нет рядом никого, кому я был бы не безразличен. Впрочем, ничего нового. Видимо, не зря говорят, что люди умирают так, как жили». — Но ты жил не один. Рядом были те, кто тебя ценил, хоть ты и старался этого не замечать. «Что ж, значит, теория ошибочна, не более. Впрочем, я и сейчас не один, со мной сама Смерть! И если в жизни я отгораживался от людей, а потому был один рядом с ними, то сейчас рядом находится собеседник, которому я на самом деле безразличен. Эффект схож, хоть и различен». — Не криви душой. Эффект слишком разный. Впрочем, позволь задать последний вопрос. «С каких пор ты спрашиваешь на это разрешения?» — подумал Мукуро с усмешкой и отрешенно отметил, что, видимо, время его на исходе. Но это не вызвало абсолютно никаких эмоций. А Смерть лишь едва различимо пожала плечами, будто говоря: «С этих самых пор, почему бы и нет?» И это отчего-то не показалось неправильным, пусть даже изменения в поведении вечного существа были столь внезапны. — Скажи, ты понял причину собственных противоречий? «Кто знает. Возможно, я просто слишком сильно боялся боли… Хах, это и впрямь словно исповедь, говорю то, чего ни за что бы не признал прежде, перед другими. Хотя уже всё равно, не так ли? Да и зачем что-то скрывать от того, кто, кажется, знает меня лучше, чем я сам? Я боялся. Боялся удара в спину от тех, кто был важен, потому что семья Эстранео важна никогда не была, и даже их эксперименты не приносили столько боли, сколько принесло бы предательство… товарища. И я закрылся от мира, хотя тоже хотел покоя. Не верил в его существование, но не хотел умирать в одиночестве, на свалке жизни, как все те, кто умер на операционном столе. Поэтому и собрал банду Кокуё — думал, в обществе таких же отверженных, не буду один. И вот, пожалуйста. Меня никто не предал, но я один, умираю на свалке жизни, не способный пошевелиться, а почти все мои товарищи исчезли, и в этом виноват я сам. И это больно. Но я бы не стал ничего менять. Потому что это моя жизнь. Моя и ничья больше. И решения те мои. А значит, это отчасти я сам. Понимающий Рокудо Мукуро, дарящий тепло и внимание окружающим — пфф, что за нонсенс? Это был бы уже не я. ММ ушла, потому что настоящий я ее не устраивал — что ж, значит, нам просто было не по пути. Наги осталась, потому что любила именно меня. Савада остался, потому что считал другом именно меня, как и его Хранители. Я виню себя лишь за Кена, Чикусу и, возможно, Франа, но это тоже часть меня. Я такой, какой есть, и пусть это причиняет больше всего боли именно мне, плевать. Потому что я не хочу быть кем-то другим. Не хочу предавать себя даже ради того, чтобы счастье стало настоящим». Повисла тишина, черные провалы на белом черепе, казалось, наполнились тоской, и холод, сковавший тело иллюзиониста, показался ему разверстой пастью могилы, а глаза Смерти — прощальным взглядом могильщика, привычно копавшего могилу, но, опуская гроб, внезапно пожалевшего того, кто в нем находился. Впрочем, нет, не пожалевшего — за жалость Мукуро возненавидел бы его, а ненависти не было. Скорее, это было сопереживание и понимание. Вот только откуда они могли взяться у того, кто никогда не жил?.. Но Смерть не говорила, что не умеет чувствовать. — Теперь я вижу. И понимаю. Ты сильный, очень сильный, Рокудо Мукуро, ведь только по-настоящему сильные люди способны признавать свои слабости и, несмотря ни на что, идти вперед, — прошептали несуществующие губы. — Многие люди были скошены мной, но на самом деле сильных было слишком мало. И ты один из них. Но ты же и очень страшный человек по меркам смертных. Чтобы не изменять себе, пожертвовал бы жизнью друзей… Что ж, предательство всегда было для тебя слишком сложной и острой темой, в которой ты так и не нашел однозначного ответа. Только вот мне ты страшным не кажешься. Если говорить привычными вам понятиями, полагаю, теперь, после твоего ответа, я тебя уважаю. Потому что сила помогает тебе не сходить с выбранного пути, какими бы ни были обстоятельства. Вот только выбора у тебя не было: никто из смертных не способен повернуть время вспять и исправить собственные ошибки. Однако у тебя есть выбор в ином. Ты хочешь не быть один в момент, когда Коса опустится вниз? Мукуро вскинул бровь, озадаченно посмотрев на собеседника, но дыхание перехватило, и он зашелся в приступе безудержного кашля, казалось, желавшего вырвать легкие из груди. Секунда за секундой горло разрывало на части, сломанные ребра ныли, потревоженные сильнейшими спазмами, слезы наворачивались на глаза, кровь, казалось, застывшая, вновь начала яростно прорываться на воздух из многочисленных ран. Растрепавшиеся окровавленные волосы скользили по серой плитке, запавшие глаза часто моргали, чтобы справиться с так некстати подступившей влагой, а руки отказывались подняться, чтобы хоть немного помочь им. Смерть спокойно смотрела на привычную картину, нисколько не сожалея, ведь она повидала намного более печальные картины. Хотя что может быть печальнее одинокой смерти одинокого человека? Кашель наконец прекратился, Мукуро судорожно втянул носом воздух, а Смерть спокойно повторила вопрос: — Так ты хочешь не быть один? «А в чем подвох?» — по привычке уточнил Мукуро, стараясь проморгаться. — Ни в чем. Вечному ни к чему ухищрения. Просто я тебя уважаю. «Тогда почему бы и нет? — обыденная усмешка, сейчас больше похожая на спазм. — Впрочем, ты вряд ли перенесешь сюда Наги, она ведь может меня спасти. А ты вряд ли дашь мне еще один шанс, я прав?» — Прав. «Тогда как же ты это сделаешь? Притащишь сюда Саваду?» — Вовсе нет. А в следующую секунду его ладони коснулись холодные, будто высеченные из глыбы льда кости. Мукуро распахнул глаза, неверяще воззрившись на невероятную картину: безжизненные пальцы Смерти сжали его собственные, судорожно вздрагивающие, слишком бледные и тоже чересчур холодные. «Это еще что?! — возмущение накатило неудержимой лавиной, пытаясь уничтожить недавнюю апатию. — Мне не нужны фальшивки!» — Фальшивки? Вовсе нет, — печально ответила Смерть, без труда удерживая ладонь иллюзиониста, пресекая слабые попытки вырваться. — Я уважаю тебя. И твоя смерть мне не безразлична. Жизнь — да, вечному нет дела до бренного, смерть — нет, ведь души человеческие вечны. Я помогу тебе. Если ты позволишь. Переход через Грань — путешествие через реку по широкому мосту, вокруг которого клубится тьма, что возрождает в памяти самые ужасные моменты, желая испытать душу на прочность, а также самые счастливые, показывая, что она оставляет позади. Мы проводники, те, кто отделяет вечное от бренного и переводит души на ту сторону, и очень редко я предлагаю помощь. Каждый идет сам по себе, но я не хочу, чтобы ты шел один, лишь с равнодушным сопровождающим. Потому что ты сильный, а силой я восхищаюсь. Мы не знаем, ни что такое сила, ни что такое слабость, люди в большинстве своем слабы, и только те, что выше нас, всегда сильны. Потому я восхищаюсь сильными смертными, ведь они уникальны. Каждый из них. Твоя сила приносила тебе лишь боль — позволь хоть раз ей принести тебе что-то кроме одиночества. Сделай выбор. Решать тебе… И Мукуро, поджав губы, задумался. Поступить как обычно, не поверить тому, кто оказался рядом, назвать его фальшивкой и отдернуть руку? Или попытаться довериться тому, кто через пару минут отделит его душу от тела? Тому, кто собирается его убить! Мукуро беззвучно рассмеялся. «Убить? Вовсе нет, убили меня те, кто нанес смертельные ранения, и я сам, растративший Пламя на бесполезных шестерок. Впрочем, отнюдь не бесполезных, раз уж я так сильно на них потратился — то оружие и впрямь было очень сильным… Не зря мы его уничтожили. Но это существо право, убивает не пистолет, а тот, кто нажал на спуск, оно просто заберет мою душу на ту сторону, и всё. Вопрос лишь в том, должен я поступить как обычно или стоит сделать иной выбор. Но не предам ли я тогда собственные принципы?.. — еще одна усмешка, на этот раз в адрес самого себя. — Предам? Вовсе нет. Я всегда хотел избавиться от одиночества, но боялся сделать шаг вперед. Что ж, может, разок рискнуть, когда терять уже нечего — неплохой выбор. Попробую нечто новое, с меня не убудет. Теперь уже…» И он последним усилием крепко сжал костлявую ладонь. — Хороший выбор, — отчего-то Мукуро почудилось, что в голосе Смерти просквозило тепло и одобрение, а потому он удивленно на нее воззрился. — Ведь если держать проводника за руку, тени не смогут напугать. Ты просто будешь идти, беседуя со мной. Его глаза широко распахнулись, и он хотел было возмутиться, сказав, что не нуждается в поблажках, но слова застряли в горле. Бездонные глазницы и впрямь дарили ему тепло, настоящее, не фальшивое, потому что вечному существу на самом деле была небезразлична его смерть. Не жизнь, не существование, а смерть — то, как именно он перейдет через мост. И он вдруг осознал, что ему захотели помочь, чтобы поддержать — не из жалости и не в награду, а просто потому, что он, такой, каким был, сумел затронуть струны чьей-то души. И эта душа не пожелала обречь его на мучения. «Какой парадокс, — невесело рассмеялся Мукуро, закрыл глаза и тяжело вздохнул. — Рискнул и получил награду вот так просто, хотя не верил в подобное, но больше шансов рискнуть не представится. Это похоже на издевку». — Ты сам сделал такой выбор, — спокойно, без укора или насмешки. Простая констатация факта. «И правда. Но это действительно похоже на издевку. А еще на подарок судьбы. И это злит, хотя почему-то хочется улыбаться. Дурное чувство. Странное». — Но, полагаю, не плохое. Ведь улыбка — это отнюдь не плохо. «Кто знает… Не мне судить. Впрочем, это скоро закончится, вот перейдем быстренько по мосту, и я окажусь в Аду, а там-то улыбаться точно не захочется». — Кто знает, это решать не мне. Вот только в одном ты заблуждаешься: путешествие не будет быстрым. «Почему же?» — озадачился Мукуро, с удивлением посмотрев на того, кто был рядом — на самом деле. — Потому что мост — величина непостоянная. Он нужен, чтобы люди примирились с собственной смертью, а потому путь у каждого человека занимает разное количество времени, от пары мгновений до многих лет, а некоторые и вовсе поворачивают назад, возвращаются в этот мир и становятся призраками. «Тогда наше путешествие точно будет коротким», — хмыкнув, Мукуро одарил собеседника снисходительным взглядом, яснее любых слов говорившим, что подобная задача не доставит ему проблем. — Не будь так уверен, — рассмеялась Смерть дробным, совсем не веселым смехом. — То, что ты не жалеешь о своей кончине, не означает, что ты примирился с ней. Мы будем идти до тех пор, пока ты не перестанешь жалеть о незавершенных делах. Как думаешь, сумеешь быстро смириться с невозможностью очистить мир мафии? — Мукуро нахмурился, а Смерть продолжала: — Похоже, ты понял, что мы не расстанемся некоторое время. Давай же говорить, Рокудо Мукуро, долго говорить… О твоей жизни, о твоих чувствах, о вечном, что ждет за Гранью — обо всем на свете. Теперь мне интересен не только вопрос, на который ты дал ответ, но и твои взгляды на мир вокруг. Подаришь мне хорошую беседу? Он усмехнулся, подумав, что это, видимо, будет интересно — диалог со Смертью, говорящей со смертным на равных. А потому хриплым, едва различимым голосом ответил: — Поговорим. Почему бы и нет… Это будет… интересно. — Благодарю, — с легким кивком и без тени насмешки произнесла Смерть, а в следующую секунду в свободной руке ее появилась черная острозаточенная коса. Мукуро пристально смотрел на этот удивительный инструмент, казалось, отталкивавший свет еще на подлете, настолько темный, что лишь глаза его владельца могли сравниться с ним по глубине и бездонности мрака. А затем тишину прорезало спокойное: — Пора. И Мукуро понял, что и впрямь пора. Спокойствие стало всепоглощающим. Его руку сжали еще крепче, в бесконечно затягивающих черных глазницах царило тепло. И он сжал ледяные кости в ответ. Рокудо Мукуро наконец-то не был один и считал, что так должно быть. — Больно не будет… Удар. Он не успел подумать о том, что подобные глупости его не волнуют, не успел сказать, что давно научился не бояться боли, по крайней мере, физической, но успел почувствовать, как заледеневшее еще в детстве сердце обожгло невыносимым жаром — не от слов, от заботы, которой они были пропитаны. Едва уловимой, легкой, словно пух облетающего тополя, но настолько значимой для человека, впервые решившего принять подобные чувства, поверив в их искренность. И губы сами собой вдруг вызвали к жизни спокойную, умиротворенную, печальную, но лишенную сожалений улыбку. Улыбку, которая никогда не освещала его жизнь. Спустя десять минут в комнату ворвались трое. Увидев безжизненное тело, распростертое на полу, они мгновенно подбежали, проверили пульс и переглянулись полными ужаса глазами. Кто-то спросил: «Как мы скажем… ей? Она ведь тоже его ищет». И ответа на вопрос не нашлось. Тишина, к которой успели привыкнуть каменные своды, вновь наполнила воздух, а затем вдруг кто-то сказал: «Смотрите, кажется, будто он что-то сжимает. Здесь что-то было? Кто-то унес то, что он держал? Не все враги ликвидированы?» И ему ответили с толикой сомнения, внимательно всматриваясь в умиротворенные черты лица лидера, что оставил их навсегда: «Не думаю… Тогда бы этот человек не улыбался так… счастливо».