кто-нибудь.

      тошнит неимоверно. у серёжи таблетки какие-то с каждым разом всё более ёбнутые, ваня не успевает привыкнуть. к пешкову он уже привык, тот всё время одинаковый — безучастный, отвлечённый на всех, кроме вани. у пешкова вечно зрачки глотают радужку, кудри путаются, глаза уставше смотрят на ваню только с неприкрытым раздражением, потому что заебал блевать после каждого раза.       зачем серёжа с ним водится, ваня не понимает. но он ему, кажется, нужен? да и не так всё критично, сегодня серёжа даже не молчит оглушающе, как привык это делать, бездумно уткнувшись в экран телефона, пока ваня играет в гляделки с чёрной дырой, возникшей прямо на потолке. сегодня серёжа хватает ваню за запястье прежде, чем тот возьмёт в трясущиеся руки прозрачную баночку с таблетками, вздыхает и:       — я хочу поговорить, — тихо пиздецки, но у вани нет проблем со слухом.       ваня ждёт разговоров о чём угодно. в конце концов, они общаются около двух месяцев, но не разговаривали почти — так повелось. даже разговор о погоде, пока они находятся в помещении, был более ожидаем, чем то, что серёжа закурит винстон с кнопкой и «у меня вчера мать умерла».       абсурд полный.       у вани в голове ублюдское кчау.       у вани в голове это не поговорить, а выговориться.       у вани в голове иррациональное желание быть рядом с серёжей. и нежелание тоже.       они вовсе не друзья. не были ими, наверное, до этого момента, но серёжа держал волосы вани, пока он блевал от им же предложенной травки, и это, наверное, что-то значит. ваня не уверен, просто предполагает. у него такого не было раньше, а вот у серёжи — да. из них двоих только пешков знает, каково это.       пытаясь сформировать бесформенный поток мыслей в своей (было бы хорошо и в серёжиной) голове, бессмертных кивает, мол, да, я слушаю, говори что угодно, а я тут пока посижу, диванчик удобный кстати, не знаешь, где такой взять?       и каждый раз, когда ваня пытается что-то сказать, этот бред творится в его голове. может, ему нужны таблетки, что стоят сейчас на столе. он честно старается не смотреть на них слишком часто — серёжа точно заметит, будет некрасиво, но хочется. хочетсяхочетсяхочется. а слушать серёжу не особо, это скорее из чувства долга. ну, и того непонятного чувства в груди тоже.       на внутренней стороне ладоней остаются неприятные отметины от ногтей, когда ваня направляет все силы на то, чтобы слушать рассказ серёжи, а после и на то, чтобы его успокоить. пешков плачет ему в плечо, а ваня гладит его неопрятные, но мягкие кудри, приобнимая за шею. и продолжается настолько долго, что ваня напрочь забывает о таблетках. может, это хороший способ завязать.       несмотря на ублюдскую ломку, сковывающую всё тело, ваня действительно завязывает. после серёжиных истерик в стиле «мне было плохо, а ты не отвечал на звонки» нападало сильное чувство вины, что сдавливало кости и скребло по сердцу (а ещё капало на мозги) намного сильнее. так что после двух недель едкого ежедневного ожидания звонка или сообщения от серёжи (которых он иногда дожидался), потому что на него внезапно напало паршивое настроение и ему плохо, таблетки были выброшены в мусорный бак через несколько кварталов.       позорно вернуться и порыться в мусорке хотелось неоднократно, потому что слушать о том, как серёже плохо, просто заебало. но переносить разговоры стало легче, когда из «я хочу поплакать» они действительно перешли в «я хочу поговорить».       любая тема казалось приятной, если обсуждать её с серёжей. и если это не что-то серьёзнее той целующейся в парке парочки, что они видели по пути к пешкову домой.       ване нравилась серёжина квартира. она выглядела на удивление опрятной. кроме спальни, туда они не заходили. пешков сразу сказал «там пиздец», ваня спорить не стал. им хватало кухни, дорогого чая, в котором бессмертных не разбирался, шоколадок, а их у серёжи целый холодильник, и иногда виски.       ване не нравились разговоры с серёжей о чувствах. они никогда не сходились в этом. стоило бы обратить на это внимание, сказать себе, что это не приведёт ни к чему хорошему, что они не сойдутся, не будут вместе. но в голове было одно — обида. обида за то, что серёжа не такой, как хочется. она грызла горло, шипами стягивала сердце, била молотком по голове и по розовым очкам, которые ваня отрицал. серёжа не плохой, он классный. ваня думает, что ему просто нужно было выговориться; ему просто нужно было, чтобы ваня был рядом; ему просто одиноко. ваня ведь может это исправить, значит исправит.       потому что серёжа классный. он нравится ване с десятого класса, но они тогда не общались. не получилось. у серёжи была своя компания, и бессмертных запечатывает на все возможные замки воспоминания о том, как эта компания вместе с серёжей поливала его дерьмом. это не так важно. они были глупыми детьми, ваня тоже много хуйни делал. дразнил одноклассницу, забирая у неё пенал, несколько раз огрызался на учителей, пробил стену в физкультурном зале, слишком сильно пнув мяч. да, серёжа делал хуже. да, серёжа сломал его. но это ведь не его вина? ваня заслужил, нет смысла спихивать всё на серёжу. пока они могут спокойно разговаривать — всё в порядке.       спустя месяц серёжа снова предлагает ване какую-то дурь, но нет, спасибо, нахуй надо. пешков смотрит непонимающе, объяснять не хочется. а ещё ване диплом скоро защищать, он — один только чёрт знает как — умудряется не заруинить свою успеваемость и сдать все долги.       телефон на режим «в самолёте» ваня ставит на одну ночь, пока пытается сложить воедино свои знания и выжать из них работу хотя бы на «сойдёт». заканчивает, сделав чуть больше половины, когда на часах, почти касающихся потолка (кто их так высоко повесил?) часовая стрелка ушла чуть дальше шести, а минутная между десятью и одиннадцатью. почти семь утра. классно. заебись. бессмертных сразу падает на кровать. уже воскресенье, он может позволить себе отдых.       не может.       проснувшись в четыре утра, ваня видит одно — пропущенные от серёжи. и ещё почти десяток сообщений сверху.       от кого: серёжа       ванюш почему ты не отвечаешь       ванюша приедь       ваня       пожалуйста       и спустя сорок минут:       блять почеик ты не отвечаегь       ты можешь прсото скзаать что етбе поухй       я поняо тебя       приедб блять ч тебя кмоялю       и снова. ване снова приходится чувствовать эту сжигающую изнутри и, кажется, снаружи вину. она ощущается почти физически. ване противно от этого чувства, у него трясутся руки, как от наркоты, пока он в спешке переодевается и звонит серёже. это чувство каждый раз, как дёргаться, когда ты падаешь во сне и просыпаешься. неприятно до одури. и сердце стучит чаще, чем пальцы ос'еров по клавишам. хочется, чтобы это не повторялось.       серёжа не отвечает на звонок. и на второй. и на последующие шесть. ваня не понимает, делает ли он это специально. это не комильфо вообще, но ваня надеется. надеется на то, что серёжа глупо посмеётся и да я в порядке, не ссы, просто в следующий раз отвечай, будь добр. так никогда не происходило, и это, честно, вообще не в духе серёжи, но наивность — одно из ваниных имён.       дубликат ключей бессмертных сделал после первого случая, когда объёбанный серёжа не мог открыть ему дверь почти двадцать минут. сейчас он даже не стучит — сразу пихает ключ, который не выпускал из рук, дабы не терять лишние секунды, в замочную скважину.       — серёга, блять, ты здесь?       голос предательски дрожит и эхом отбивается от стен просторного коридора. пешков выходит из ванной с забинтованными запястьями. ваня смотрит на безразличное серёжино лицо секунды две и тут же сворачивает в туалет. нервы дают о себе знать, и желудок выворачивается почти наизнанку. ваня прощается со вчерашним (сегодняшним) ужином (завтраком) в пять утра.       он вытирает губы трёхслойной туалетной бумагой и молча вваливается на кухню, чтобы прополоскать горло. серёжа проходит следом.       — зачем пришёл? — слышится за спиной. и ещё шаги. бессмертных думает, что серёжа топчется на месте.       — мне не похуй, серёж. я был занят и... — ваня разворачивается. и нет, серёжа не топтался на месте. — кто это?       — амина. ты был занят, — серёжа показывает кавычки пальцами, — поэтому я позвонил ей. она здесь, потому что ей не похуй, где был ты — меня не волнует. уходи.       потом ваня не помнит ничего, кроме непонимания в глаза темноволосой, смуглой девушки и того, как отдал ей ключи. он не ушёл, он буквально убежал из квартиры серёжи, не сказав ему ничего напоследок.       противное осознание иглами впивалось в мозг и не желало уходить. серёже не нужен ваня, он никогда не слушал и не интересовался. никогда не смотрел на него хоть немного по-особенному. и на амину он не смотрит. ему и на неё похуй, она там, чтобы помочь ему перевязать резаные запястья, чтобы было плечо, в которое пешкову можно поплакать.       серёже не нужен ваня, серёже нужен кто-нибудь.