Не уйду

      Едешко вводит. Саша перехватывает. Мяч в кольце.       У Сергея останавливается мир. Он бежит, прыгает, кричит со всеми, приземляется без тени сомнения всем весом на больное колено, снова прыгает, снова бежит. Обнимает Жара, кажется. Мишико, Зураба, Ваню. Сергей находит взглядом Гаранжина, кивает ему.       В один миг все обрушивается.       Маленькие змейки причин сползаются в один большой удар под дых. Все становится равноценным: поздние ночи адской боли и отсутствия воздуха, давление со стороны спортивного комитета, этот матч, предыдущий матч, матч перед предыдущим и так вплоть до школьных веселых стартов по Шегарской области, после которых Сережу даже в Томск отправили на финальные соревнования. Перед глазами плавает лицо матери.       Белов оседает на пол прямо там, где стоит, и берется за голову. Вспоминается всякое… Первое знакомство со сборной, Гаранжиным, мятый листок с расплывающимися карандашными подтеками в руке у Моди, легкое волнение. Модя… Модя вспоминается тоже. Контакт на площадке, вечные перехваты, подтрунивания и Грузия. Белые простыни. Треск цикад. Ледяная вода. Горячая кожа.       Образ Паулаускаса вдруг затмевает все.       – Принес, – шепчет Модестас, ввалившись в маленькую белую хатку, куда положили их с Сережей.       – Тебя видели? – спрашивает Белов, растирая колено на кровати с одеялом из овчины.       – Никто, – Пауласкас смешно морщится и плюхается рядом с Сережей, – я на кухню: там никого, во двор: никого, вообще ни души. Непонятно, где все.       – Ладно тебе, – Сергей размазал все содержимое тюбика по ноге и убрал его в сумку, потянувшись через стол, – что это хоть?       – Ни малейшего, – весело отвечает Паулаускас, открывает пробку и принюхивается, – но пахнет градусно.       Белов наконец разворачивается к Модестасу лицом. С секунду они смотрят друг другу в глаза.       – Давай уж, – говорит Сережа, мягко забирая из рук Паулаускаса бутылку и поднося к носу, – похоже на вино.       – Значит, вино, – резюмирует Модестас, выхватывая у Белова трофей, – за спорт?       – Лехаим.       – Ты еврей, что ли?       – Пей уже, рыжий, – спокойно бросает Сережа, пристально наблюдая за человеком напротив.       Паулаускас делает первый глоток.       Спустя двадцать минут они лежат друг на друге, лениво передавая из рук в руки бутылку. Голова у Сережи начинает плыть, ужин был давно, а вино попалось крепкое, добротное. Он отталкивает руку Модестаса, протягивающего бутылку, садится, стараясь прийти в чувство и терпит поражение. Плюет и откидывается назад.       – Давай поиграем в одну старую литовскую игру.       Сережа стонет:       – Может, просто допьем и спать?       Паулаускас резко садится, и Белов оказывается скинут на пол.       – Нет, поиграем, – говорит литовец, странно глядя на Сережу, – правила такие: ты можешь в течении двух минут говорит человеку все, что ты хочешь ему сказать, но потом вы забываете об этом навсегда.       – Странная игра, – у Сережи начинает болеть голова, – как можно заставить человека забыть?       – А заставлять не нужно, – отвечает Модестас, – вы просто никогда об этом не вспоминаете и все.       В комнате повисает молчание.       – Если мы поиграем, пойдем спать? – устало спрашивает Сережа.       – Только если ты первый.       – Говорить все, что хочу?       – Начинай, – кивает Модестас, – время пошло.       – Я очень рад, что познакомился с тобой, – серьезно говорит Белов.       Пространство затихает. Паулаускас фыркает:       – И это все?       – А что еще? – решительно спрашивает Сережа и вскидывает голову.       – Тебе больше нечего мне сказать?       Они смотрят друг другу в глаза. Белов первым отводит взгляд.       – Я завидую твоим мускулам, – нехотя признается он, – я бы тоже хотел быть сильным настолько. По сравнению с тобой я со своим коленом… – Сережа отмахивается, – и я очень боюсь, что ты уедешь. Каждый день боюсь. Я, на самом деле, уверен, что ты решишься, – Белов вновь поднимает голову, – и это правильно, хорошо, удобно для тебя, и я очень рад, но я так несчастлив, – он на секунду замолкает, – я так несчастлив. Я не хочу быть ближе к тебе, Модь, потому что когда ты уедешь, будет сложнее.       Между ними повисает тишина. За окном надрываются птицы. Показывается первая полоска рассвета.       – Теперь ты, – тепло улыбается Сережа.       Модестас молчит. Потом глотает вина, поднимает взгляд и пьяно смотрит Сереже прямо в глаза.       – Аш тавя пабучёти дабар, – выпаливает Паулаускас.       – Это нечестно, – улыбается Сережа, – что бы ты со мной сделал? Па-бу-чё-ти… Нет, не понимаю.       – Ту ман патинки, – Модестас давится словами, – Лабэй. Лабэй, лабэй. Галю тавя пабучёти?       – Давай уже свое пабучёти, – тихо смеется Белов, – хоть узнаю, что это такое.       – Аш сусиргау, – рвано шепчет Паулаускас, – ман скауда сирдис нэс аш тавя милю.       Белов резко поднимается и нависает над Модестасом. Тот сразу съеживается, становится маленьким-маленьким и сглатывает судорожно.       – Модь, ты красивый очень, – уверенно говорит Белов, – я тебя тоже милю. Только нельзя вот так…       Паулаускас шумно выдыхает:       – Наус зайдимас. Делаем что угодно. Не вспоминаем.       – Так нельзя, Модя…       – Можно, – Модестас кладет руки Сереже на талию, опускает к себе на колени, – никто не узнает.       – Мы ведь узнаем…       Паулаускас ведет ладонью по Сережиной спине, бережно ведет, останавливается на шее, несильно сжимает:       – Ты не хочешь?       – Ты ведь уйдешь…       – Не уйду, – серьезно и тихо говорит Модестас и аккуратно подается вперед.       Он ушел. И прощание получилось рваным, смазанным. “Что для тебя главное в жизни?”. Оборот на Сережу. “Дом. Литва”.       Они виделись после.       Они не виделись после.       – Ноу, ноу! Ноу пресс! – слышится словно сквозь толщу воды, но Белов продолжает смотреть прямо перед собой. Треск цикад становится все тише и тише.       На плечо ложится рука:       – Дыши, – повелительно.       Сергей рад бы, но спертый, пропитанный запахом тел воздух не оказывает содействия.       Рука на плече гематомно сжимается: – Сережа, дыши.       Белов делает первый вдох, потом второй, третий, откашливается и старается мир сфокусировать. Поднимает глаза. Ребята, площадка, тренер. Вспышки, вспышки. Слева раздается тепло. Сергей оборачивается.       Паулаускас сидит молча, вперив взгляд ровно перед собой. На его лице ходят желваки, кулак левой руки сжат, а правую он до сих пор держит на плече Белова и легонько водит ей то вверх, то вниз, поглаживая. Сергей отворачивается:       – Порядок, – и тянется похлопать Модестаса по правой ладони. Их руки соприкасаются, Сережу прошибает пульсиотивным током, в ушах звенит и слышно стук своего сердца. Он сидит так еще несколько секунд, потом оборачивается, улыбаясь, и Модестасу кивает:       – Порядок, Модь.       В немецких спортивных газетах потом к статье потом приложат такую фотографию с заголовком “тесные дружеские отношения между баскетболистами советской сборной”. Сергей понимает, что до сих пор держит руку на тыльной стороне ладони литовца. Он порывается было ее убрать, но случайно вместо этого меняет положение кисти и переплетает пальцы. Модестас удивленно смотрит.       – С победой, – усмехается Сережа. Потом встает, последний раз хлопает Паулаускаса по плечу и уходит.