Танцы над пропастью

К 22.00 у неё все было готово. Даже ярость уютно свернулась внутри, как рысь в засаде. Весёлый и злой , да Гаррус не опоздал. Честно говоря, последние два часа его жизни находились в топе самых неприятных эмоциональных опытов, где-то между выволочками от начальства в СБЦ, разговором об уходе из СБЦ с Кастисом Вакарианом и последней недели на Омеге. Казалось бы, такая мелочь: ляпнуть шутку в тон другу. Но смотреть, как другой друг, недавно оживший из мертвых и осчастлививший его этим, словно снова умирает, теряя всю жизнь на лице, как, вторя его словам, превращается то ли в переполненный отвращением труп, то ли в того синтетика, которым он её так легкомысленно проштамповал, было выше его сил. К маринаду из вины и страха потери примешивается горький привкус ревности. Два часа — многовато для спарринга, а кому, как не ему, знать, как заканчиваются временами эти танцы в фулл контакт. По крайней мере у турианцев так, а про людей он до сих пор не уверен. Сам факт ревности его уже не настораживает, но заставляет с треском встать на место картинку его собственного отношения к Шепард, и наложение ситуации на это новое понимание делает всё совершенно невыносимым. Когда он подходит к двери «чердака», он уже полностью замаринован, осталось только поджарить. «Правда, людям декстро-еда обычно не по вкусу…» невпопад думает он, когда дверь, впуская его внутрь, закрывается и голограмма загорается красным. Он немедленно относит ситуацию в категорию «ловушка», но сейчас что угодно лучше предыдущих двух часов, и все, что остаётся — решительно спустится с подиума в «жилую» часть каюты. Играет приглушенная тягучая музыка,совершенно не похожая на все, что он когда-либо слышал, пахнет тоже как-то непривычно, сладко и остро одновременно, но хозяйки не видно, и он застывает в непонимании. Впрочем, через полминуты она появляется из душевой, и само то,как она выглядит, для его хорошо подготовленного мозга эквивалентно струе огнемета, потому что это похоже на дурацкий эротический сон, которые в последнее время его время от времени посещают. Правда, его подсознание ограничивается поддоспешником, а тут… На Шепард один из костюмов, в которых чаще всего можно встретить азари, причем только в клубах. Обтягивающее трико одновременно скрывает почти все тело и высвечивает все особенности. Все чёртовы впадинки и выпуклости. Все округлые изгибы и острые косточки. На голове у нее маленькие рожки, заставляющие привычное лицо выглядеть чуть иначе, впрочем, возможно, дело в макияже, которым обычно коммандер пренебрегает. Красная поблескивающая ткань перекликается со светящимися глазами и шрамами, но это не кажется неестественным, более того, Гаррус понимает, что, кажется, мясо сейчас обуглится. -Офицер Вакариан, присядьте, есть разговор. Такой интонации он ещё не слышал, и попытка распознать не даёт результата. Гаррус с трудом находит диванчик и, не отрывая глаз, садится. Она, покачивая бедрами не хуже Миранды, делает несколько шагов в его сторону, как бы давая себя рассмотреть. Но на то, чтобы анализировать это новое поведение, мозга не остаётся совсем: внизу живота собирается тягучая сладкая напряжённость. Секундно мелькает идиотская мысль про то, что в его голове сейчас будто пыжак играет на маленьких жестяных тарелочках, и тоже растворяется, когда коммандер продолжает с этой своей новой интонацией: «Видите ли, офицер, в мою программу подготовки n7 входили танцы. Правда, с учётом того, что я оперативный агент, » — эти слова она почти мурлычет — «все подобные навыки я обычно оставляю для миссий, а в клубе просто расслабляюсь.» «Шепард…», он выдыхает ее имя с очень сложной субгармонической «подложкой» в которой сочетается мольба, ужас, понимание и жажда, но она не даёт ему договорить, прижимая палец к губам и начиная двигаться. Медленно, в такт музыке, струящимися, плавными движениями, лишь изредка делая одиночные «удары» бедрами. Руки скользят по второй коже костюма, акцентируя: «смотри, вот моё тело. Разве я — не гибка? Разве я — не хороша?» Он чувствует себя загипнотизированным, не смеющим шевельнутся. Вообще-то его никогда особенно не привлекали ни люди, ни вездесущие азари, но Шепард это другое, и то, что он осознал свои чувства совсем недавно, делает только хуже, заставляет проваливаться максимально глубоко. Перетекая на пару шагов ближе к нему, Шепард уже понимает: попался. Не так она бы хотела преподнести это умение, не так хотела бы себя чувствовать сейчас: внутри все ещё коктейль из обиды, ярости и мести, с лёгким привкусом реванша. Месть уже свершается, и для сомнений в плотном змеином клубке ее эмоций нет даже щели. Она танцует почти впритык к его телу, чуть присаживается на колени и снова приподнимается. Она гладит воздух в миллиметрах от него, но не касается кожи. Она выгибается, и ткань, и так обтягивающая тело, словно перчатка, вырисовывает мельчайшие подробности — прямо перед глазами. Она улыбается хищно и жаркое дыхание касается его шеи совсем, совсем близко. Она сама включается: невозможно сыграть страсть, не включившись, а он — весьма желанная добыча, но её ощущения, как и утренняя ярость, это инструмент, который она контролирует полностью и который даёт ей силу, а не слабость. Её пряный, чуждый запах заполняет его лёгкие, усиливаясь с каждой минутой. Турианец чувствует, что дискомфорт за пластинами больше терпеть невозможно, и болезненная теснота за ними становится теснотой в штанах. Кажется, приказ явится в гражданской одежде был актом милосердия — мелькает в его голове. Он хочет поднять руки, чтоб обнять её, задержать, извинится, сказать, какая она охренительная: что угодно, чтобы все встало на свои места.