На Шипке всё спокойно

Коли б не опа́нки — ног бы не чуял. А всё-то хватался за сапоги, не хотел оставлять. Мало кому так везло — чтобы впору пришлись, а гляди ты, оставил — и рад. Над Шипкою метёт, катится белыми клубами, а снежинки острые, что твои иглы, и все в лицо, все по живой коже. Башлык теплый, верблюжий, а и через него продувает. По вороту — иней толстою шапкою, и всё трудней разлеплять тяжёлые ресницы. Так и стоит солдат на посту, белый, по колено в свежем сугробе, сам что сугроб. Только пар изо рта теплый. Тоже белый. Куда ни глянь — ни неба, ни земли, сплошь бурлит молоко, подкатывает к ногам всё выше. Тут не то что врага — руки́ не разглядишь. Но постовой без приказа с места не сходит, только крынку с плеча на плечо перебрасывает — и замирает, белый среди белого, в сугробе по пояс. Рукою по глазам — сбить наледь, сорвать с ресницами. Толку чуть, за минуту намёрзнет как было, только за эту минуту можно многое разглядеть. Как опадает яблоневый цвет у родного дома — белый на белом. И мать, белая от седины, выходит на порог с кувшином молока, улыбается устало. А солнце греет спину, и радостно, и светло на сердце. Только шагу не ступить — держит что-то, обнимает. С ног и по самые плечи. Мать помашет рукою, крикнет: — Как-то ты, сынок? А он, едва шевеля губами, ответит ей: — На Шипке всё спокойно.