Корм для котят

В зоомагазин Настя устроилась, когда еще была студенткой. Университет остался позади, но из зоомагазина девушка уходить не спешила. Работа ей искренне нравилась. Да, пусть платили там не очень много, пусть ходить на работу приходилось в одной и той же одежде, потому что в плохо проветриваемом помещении одежда настолько пропитывалась запахом кормов для животных, что никакими стирками не выведешь — но все-таки каждое утро она шла туда с радостью. В первую очередь, она сама очень любила животных: дома жили две кошки, одна породистая, британка, доставшаяся по наследству после смерти бабушки, другая подобрашка. И радостно было думать, идя каждый день на работу, что она помогает животным жить немножко лучше. Что какой-нибудь котейке сегодня принесут ее любимое лакомство, накормят подходящим ей кормом, что какая-нибудь собака будет гулять с прочным и красивым поводком, какой-нибудь кот — есть и пить из симпатичной и удобной миски, что какой-нибудь попугайчик будет радостно щебетать в просторной клетке. Поэтому каждого покупателя она провожала искренней улыбкой. Во-вторых, даже покупатели ее радовали. Попадались, конечно, очень странные люди (Настя старалась лишний раз не ругаться матом, поэтому называла их «странными») — из тех, кто всю жизнь заботился о животном кое-как, под девизом «да это же зверь, что с ним станется, что ему для жизни надо!», а потом очень удивляется, почему же лечебные корма так много стоят. Или те, кто считал, что зоомагазин — это такое новомодное название приюта для животных. Или наоборот, те, кто приходил скандалить, потому что их Бусечке, Мусечке и Пусечке не понравилась игрушка, видите ли. Но таких Настя старалась побыстрее выбросить из головы и порадоваться следующему клиенту. В основном на них очень везло. Щебеча про корма, лакомства, переноски, игрушки и когтеточки («Настенька, — однажды сказала ей, смеясь, начальница, — у вас такой нежный голос, что я бы у вас даже снег зимой купила, честное слово!»), она видела, как посетители искренне беспокоятся о своих животных. Как долго выбирают нужный корм, как подробно пересказывают рекомендации ветеринара, как встревоженно делятся, что, мол, этот корм Бусенька кушает получше, а этот корм — похуже, а вот то лакомство ей совсем не понравилось. Как расстраиваются, не найдя любимого Бусенькой лакомства или игрушки, которая должна была ей понравиться. Особенно мило было, когда приходили с собаками на примерку костюмчика или ошейника. Насте особенно запомнился один мужчина: высокий, плечистый, явно южной внешности, с характерным акцентом, он пришел с маленькой дочкой и щенком таксы, жизнерадостно бегающим по магазину. Выбирал ошейник и поводок для первых прогулок. Как вошел — сразу сделалось тесно, еле-еле протиснулся между гигантскими конструкциями для кошачьих игр, глянул так сурово, что у Насти душа в пятки ушла… А как принялись мерить ошейники — чуть не умерла от нежности. Суровый мужчина заботливо заглядывал таксёнку в глаза, бережно проверял гигантскими, грубыми пальцами, не жмет ли ему ошейник, поглаживал щенку шею, трепал по лопаткам, и слышалось от него только «ты мой хороший, ты мой маленький, тебе нравится? Ты ж мой ушастик, ты ж моя лапочка, у кого тут такие глазки, давай, подними лапку…» У Насти потом весь день было прекрасное настроение и тянуло беспричинно хихикать. «Ты ж моя лапочка!». Да чтоб ее парень с ней так нежно обращался! Вообще она многих владельцев помнила. Не по именам, конечно, но по животным — точно. Зоомагазин располагался на первом этаже жилого дома, в очень удобном месте, так что многие ходили сюда регулярно. Была, например, симпатичная девушка — хозяйка огромного, роскошного самоеда, гигантского облака на лапах. Худощавый мужчина, похожий на охотника, с какими-то то ли японскими, то ли еще какими иероглифами на рюкзаке и куртке — хозяин милейшего, но брутальнейшего сиба-ину. Милая девочка, которая долго упрашивала маму купить ей попугая, а потом, счастливая, часто забегала в зоомагазин — купить что-нибудь «для Кешки». Очень симпатичный мужчина, которого Настя часто видела на соседней детской площадке, он гулял с маленькими детьми, иногда появлялся с коляской, а к ней заходил купить корм, вкусности и игрушки для потешного французского бульдога. Бабушка, которая сначала приходила с тростью, а потом и вовсе на костылях, но всегда премило улыбалась и нежным, совсем молодым голосом, удивительно живо и литературно что-то рассказывала, иногда употребляя такие замудренные термины в самом обычном разговоре, что Настя ощущала себя не умнее хомячка. Однажды разговорились (когда бабушка пришла с платком в руках и красными глазами и чуть дрожащим голосом попросила только кошачий корм, без собачьего) — выяснилось, что она преподавала в университете. Настя тогда ужаснулась: как же ей, должно быть, тяжело ездить на работу с такими костылями! А ей иногда лень из соседнего дома до зоомагазина дойти. Многих хозяев, посетителей зоомагазина, она видела и просто на улице — благо, сама жила буквально в соседнем доме (еще одна причина не расставаться с такой удобной работой). Кто-то гулял с собакой, кто-то — с детьми, кто-то просто шел на работу мимо окон зоомагазина. Как Гульнар. Ее — хорошенькую девушку с роскошными темными волосами до самой поясницы — Настя видела каждое утро в окне зоомагазина, когда приходила на работу и проветривала. Хорошенькая, невысокая, осенью и весной — в элегантном кашемировом пальто и в объемном клетчатом шарфе, зимой — в черной теплой куртке и шапке с помпоном, весной в джинсах и с наушниками, она пять лет каждое утро проходила мимо зоомагазина на остановку с рюкзаком за плечами. Часто Настя видела ее уставшей, иногда девушку откровенно пошатывало, явно от недосыпа, она смотрела перед собой мутными глазами, вокруг которых залегли огромные круги, и часто опаздывала на автобус. Возвращения ее Настя часто не заставала — зоомагазин закрывался позже, чем она возвращалась из университета. Все эти пять лет Гульнар заходила к ней раз в месяц, аккуратно, как по расписанию, но Насте всегда казалось, что они видятся гораздо чаще, чем раз в месяц. Девушка улыбалась, всегда была приветлива. Расплачивалась поначалу наличкой. Один раз нахмурилась, пересчитывая сдачу: «Тут не хватает немного… Вы извините, что я так дотошно, — улыбнулась смущенно, — с меня папа спрашивает, нужно быть аккуратной». Потом стала расплачиваться карточкой, и Настя за нее была при этом почему-то рада. Появилась у нее при этом в жестах какая-то неуловимая уверенность. Один раз Гульнар взяла сразу много: собачьи игрушки, много лакомств. Настя сначала подумала, что они щенка завели, но Гульнар обеспокоенно спрашивала: «А по почте отправлять можно? Мне для подруги. Они не сломаются?». Выбирала тогда долго, Насте запомнилось: не могла выбрать между двумя игрушками, в итоге взяла обе. «Для подруги ведь». Но вообще она брала всегда двухкилограммовую упаковку корма: либо для сфинксов, либо для стерилизованных, либо диетический, смотря какой был. Улыбалась: «Котик у нас толстенький, мы его решили на диету посадить, мама говорит, что быть толстеньким — вредно для сердца, а я же хочу, чтобы он прожил подольше». Настя каждый раз как можно мягче и доброжелательнее предлагала дополнительные покупки — игрушки, лакомства — и Гульнар каждый раз отказывалась таким тоном, словно чувствовала себя перед ней немножко виноватой. Кажется, они понимали друг друга: Гульнар — что Настю инструкция обязывает, Настя — что Гульнар пришла ровно за тем, что решила купить, и ничего дополнительного не возьмет. Хотя пару раз все-таки брала. «Вы знаете, он у меня любит за мячиками бегать, но как добегает — не знает, что с ними делать. Может, ему какую-нибудь игрушку, чтобы ему было ее интересно гонять?». «Вы знаете, он любит что-нибудь взять зубами и тянуть. Все закладки мне в книгах истрепал, зараза лысая. Не найдется какая-нибудь такая игрушка, чтобы он тянуть ее мог?». Иногда задерживалась у полок с премудростями для детенышей, с любопытством осматривала симпатичные, милые миски, трогала ошейники, задумчиво чему-то улыбалась. Пару раз неожиданно брала игрушки для собак, и даже зашла, держа на поводке огромную, белоснежную, красивую лайку. «Это Снежка. Снежка, постарайся ничего здесь не скушать, будь хорошей собакой». Снежка энергично потыкалась во все углы и тут же потащила ее обратно из магазина. «Это родителей, — смеялась Гульнар, пока Настя упаковывала ее покупки, — она за городом с ними живет, не социализированная совсем, родителей слушается, меня нет. Нас уже все окрестные бабушки прокляли, по-моему. Смотрите, это вот она щеночек совсем, когда ее родители взяли… А сейчас такая кобылка вымахала! А это Рамик, — она тепло улыбнулась, перелистывая фото. С экрана телефона смотрел умными желтыми глазами крупный, толстый сфинкс, такой себе представительный мужчина в самом расцвете сил с упитанным брюшком и недовольной физиономией. — Лапочка, да? Рамзес, если полностью. Снежка его донимает, а он от нее бегает, как партизан вьетнамской войны, и в моей комнате от нее прячется, когда родители приезжают. Нет, не дерутся, Снежка просто дружить хочет, а Рамик недоволен, что тревожат его королевское величество». Насте всегда приятно было видеть Гульнар. Она всегда улыбалась, смеялась, шутила, даже когда приходила за кормом уставшей — желала хорошего дня и дарила пусть вымученную, но улыбку. Спустя пять лет видеть ее каждое утро Настя перестала. Но зато стала чаще встречать в окрестностях — Гульнар гуляла, иногда одна, иногда с какими-то девушками, подругами, наверное, иногда со Снежкой и, видимо, кем-то из родителей. Встречи эти были всего на пару секунд, они обменивались узнающими взглядами и шли мимо, но счастливой Гульнар рядом с родителями не выглядела. Однажды Настя увидела ее в соседней кафешке — Гульнар что-то сосредоточенно печатала за ноутбуком, иногда отвлекаясь, чтобы бросить в телефонную трубку пару коротких деловых фраз. Работала, видимо. За кормом она приходила всегда аккуратно, раз в три недели, чуть ли не в один и тот же день, как по расписанию. Пока однажды, зябким, ветренным февралём, почти сразу после открытия (хотя обычно приходила вечером) она не пришла на неделю раньше. Выглядела обеспокоенной, даже немного бледной, растерянно ломала тонкие, длинные пальцы. «Вы знаете, он что-то кушать стал плохо… Раньше съедал всю порцию, даже добавки постоянно просил, а теперь вдруг половину только. У вас корм для сфинксов есть? Он его больше всего любит. Как думаете, это почему может быть?» Настя постаралась девушку успокоить, насколько хватило знаний: ну мало ли, может, от возраста снизился метаболизм, может, просто такой период и нет аппетита, может, потому что теплеет, и меньше энергии уходит на обогрев организма… «Я все думаю, может, у него зубы болят? Он так кушает, знаете, раскусил — и выронил половинку от гранулы, потом еще раскусил — и выронил, неопрятно так» — «Если зубы, то это однозначно нужно к ветеринару везти». Гульнар нахмурилась, закусила губу (Настя почему-то вспомнила, что так же она хмурилась и кусала губу, когда пересчитывала сдачу несколько лет назад): «Да, наверное, надо…» Двухкилограммовые упаковки корма она больше не покупала. Гуляющей и сидящей в кафе Настя тоже ее не видела. Однажды, когда потеплело, увидела на лавочке в скверике неподалеку — Гульнар что-то быстро печатала на ноутбуке и то и дело обеспокоенно поглядывала в сторону дома. Еще один раз увидела, как она осторожно вытаскивает из машины переноску с оторванным ремнем (явно с кем-то внутри) и крепко прижимает к себе. Настя тогда шла на работу, но невольно обеспокоенно замедлила шаги — успела заметить, как из машины вылезает женщина и что-то явно недовольным тоном выговаривает Гульнар, а она только хмурится и сильнее прижимает к себе переноску. В тот же день Гульнар зашла в магазин. Выглядела уставшей, но глаза светились. Назвала лекарства, но Настя отправила ее в человеческую аптеку и мысленно скрестила пальцы. На улице Настя ее больше не видела. Через пару недель Гульнар зашла еще раз. Бледная, осунувшаяся, под глазами круги, каких Настя у нее даже в учебные годы не видела. Впервые за пять лет ее роскошные, темные волосы, которыми Гульнар ей и запомнилась изначально, явно сальные, были убраны в косу; впервые за пять лет вместо кофе и духов от нее пахло лекарствами и кошачьим кормом. В руках она нервно перебирала несколько пакетиков влажного корма разных марок, а у них взяла еще несколько: для стимуляции аппетита, для чувствительного пищеварения. Настя невольно посмотрела на руки: обычно у Гульнар были аккуратные ногти, иногда — какой-нибудь затейливый маникюр, но сейчас ногти были обнаженные, а на подушечках она заметила характерные ранки: такие у нее самой были, когда выхаживала свою подобрашку, и приходилось по десять раз в день давать ей лекарства и кормить силой, раз за разом терпеливо разжимая зубы. Гульнар спрашивала корм для кошек с проблемами почек, но он был узкоспециализированный и продавался в клиниках. Настя объясняла подробно, много говорила, виновато разводила руками — Гульнар только отстраненно кивала, закусывала губу и сосредоточенно смотрела куда-то мимо полок. «Ладно, хорошо, я схожу… прямо сейчас и пойду… но вы дайте хотя бы то, что есть. И вкусняшку дайте. Вдруг он… вдруг ему понравится…» И слишком сильно стиснула руки. В зоомагазин с тех пор Гульнар больше не заходила. Через пару дней Настя ее увидела, снова когда шла утром на работу. Гульнар, одетая по-дачному, в какую-то поношенную курточку и старые джинсы вместо элегантного кашемирового пальто, стояла на крыльце подъезда, дрожала от холода и нервно поглядывала по сторонам, явно кого-то ждала. И прижимала к себе вместо переноски большую коробку из-под обуви, баюкая и гладя ее, словно она что-то могла почувствовать. Словно тот, кто там был, что-то мог почувствовать. Настя прошла мимо, а потом остановилась, немного подумала — и окружным путем, чтобы не попадаться Гульнар на глаза, чтобы самой ее не видеть, торопливо вернулась домой. Ей вдруг остро захотелось погладить своих кошек. С тех пор Настя Гульнар почти не видела. Изредка, когда шла на работу или возвращалась с работы, когда выглядывала в окно, чтобы проветрить. Иногда Гульнар проходила мимо. Иногда задерживала на вывеске зоомагазина печальный взгляд, и губы ее кривились. Она вообще постоянно казалась Насте уставшей, грустной, бледной, с кругами под глазами, порой даже казалось, что она вот-вот заплачет. Хотя, может, только казалось. Что она вообще знала об этой девушке, в конце концов? Она даже не думала о ней особенно. Через зоомагазин каждый день проходили десятки посетителей, и мысли Насти далеко не всегда занимала милая, грустная девушка по имени Гульнар. Хотя, когда однажды вечером, спустя три месяца после случайно встречи на крыльце подъезда, увидела, как Гульнар качается на качелях с какой-то рыжеволосой девушкой и громко, на всю площадку, смеется — на душе почему-то сделалось светло и радостно. И в тот раз, когда увидела ее в соседней пекарне, снова в элегантном кашемировом пальто и с нежным, розовым маникюром — тоже. Летом Гульнар стала чаще появляться на улице со Снежкой. Однажды зашла в зоомагазин, попросила поводок. Бледно усмехнулась (ей явно неуютно было здесь, она стояла, обхватив себя руками, и старалась не смотреть на полки с кошачьими кормами): «Представляете, перегрызла поводок и убежала к своей собачьей банде!». Когда уходила — чуть задержалась на входе, где лежали премудрости для детенышей. Рассеянно потрогала красивую миску с кошачьими ушками на дне, задумчиво посмотрела в сторону кормов для котят… Хмыкнула что-то, покачала головой и ушла. Настя печально вздохнула, подперла щеку рукой и долго — пока не пришел следующий посетитель — смотрела в окно. Ей почему-то очень хотелось бы, чтобы однажды Гульнар пришла с сияющими глазами и принесла с собой какую-нибудь забавную историю: «Представляете, везу его вчера от заводчика, а он… Можно вам фото показать, вы не против? Смотрите, какой гоблин забавный, правда — лапочка?». И купила корм для котят.