Когда именно?

Арсений устало закрывает глаза, свет круглых ламп уютной кофейни нисколько не расслабляет поток тяжёлых мыслей, терзающий мужчину последние несколько суток. Несколько бесконечно коротких вечностей, проведенных в подвешенном состоянии, где-то между студёной водой и колючей проволокой сознания. Арсений вспоминает, как позавчера вечером в их уютном мирке разразился настоящий скандал со слезами и трясущимися руками Антона, готового бросить все и уйти. Арсений не помнит точно, что стало причиной. Может, чрезмерно холодные руки больше не пускают табуны мурашек по телу. Может, нежные поцелуи больше не касаются душ, а остаются только на поверхности кожи, ободранной непослушными пальцами, с губ. Арсений не помнит, когда это началось. Только измучено трёт руками глаза с синюшными отпечатками слез и бессонниц, так растерзавших его психику и тело за какие-то несколько суток. Арсений не помнит совершенно, когда утренний кофе стал так горчить. В какой момент он стал дополнением интерьера в квартире Антона. Когда стал для него чем-то вроде удобного кресла, в которое можно опуститься после тяжёлого дня и забыться. В какой момент они перестали друг по другу скучать. Ни один из них этого не помнит. Только привычка курить и невозможность существовать без золотых кудряшек уже не отцепится от Арса. Люди расстаются, опять расстаются и хочется поломать чужие улыбки, потому что не будет больше той самой, ради которой хочется жить и дышать. Потому что больше не хочется. Потому что нет смысла. Глупо считать, что смысл жизни есть в одном человеке, особенно если его чувства остыли безвозвратно. Но Попов не может, потому что все ещё не помнит, когда остановился в попытках подогреть эмоции. Возможно, потому что внутренне вовсе не останавливался. Поэтому смысл есть человек. Поэтому смысла больше нет. Руки холодеют от нервов и недоедания, какая ирония, именно он старательно откармливал Антона, чтобы тот не загнулся, а теперь сам походит на постаревший скелет. Щеки впали и щетина, обычно играющая на руку, стала отпечатком тяжести на лице. Арсений пальцами растирает затекшую шею и оглядывается. Молодая официантка протирает стол и приветливо растягивает губы, крашеные какой-то безвкусной кислотной помадой. Отвратительно. Арсений смотрит и не видит. Кофе закончился непростительно быстро. Подрагивающие пальцы мнут белую салфетку, торопливо выписывают что-то красивым каллиграфическим почерком, а после комкает, бросает и вылетает из кофейни так стремительно, будто за ним гонится кто-то. Любовь выскочила перед ним как убийца выскакивает из-под земли в темном переулке и тут же убила. Жаль, далеко не так, как убила когда-то Мастера. Арсения любовь расплющила по асфальту, стёрла серые извилины в тягучие синие чернила на белой салфетке. Холодный воздух ударил по щекам так, как Антон недобро огладил его ледяным взглядом, перед тем как уйти. Перед тем как стереть свои следы подчистую. Арсений уходит в ночь. Его сутулый силуэт растворился в темноте подворотни. На утро полиция пройдет по его маршруту через сквер, пару фонтанов, где ещё были видео о ночи, свернёт под камерами в маленькую уютную кофейню и обнаружит там на пробковой доске последний след ночного происшествия. Никто кроме него не выходил из заведения в тот вечер. Найдут и телефон погибшего с начисто стертыми номерами. Никто не догадается, что там был всего один действительно важный номер. Салфетка с удивительно живыми глазами, будто нарисованными не одной единственной ручкой, а сразу всеми оттенками зелёного. Глазами полными любви и нежности. Глазами, которые он хотел запомнить. Девушка-официант в немом ужасе прижмёт руку ко рту, когда полиция наконец рассмотрит кадры с камеры кафе, и снимет наконец этот несчастный крик души с доски, хоть чем-то уважив память пронзительных голубых глаз, которые больше никогда не появятся на этом пороге.