Про безвыходные ситуации

      — Томо погиб.       Тогда эти два простых слова, сказанные по кряхтящему динамику телефона, разделили жизни двух (ранее троих) друзей на пресловутые «до» и «после». Мобильный в руке Скарамуччи дрожал, мать мягко обняла парня за плечи, поддерживая в такую непростую минуту. Рассказывать Казухе новость из первых уст было так непередаваемо тяжело, что Скарамучча поначалу был готов попросить Эи сделать это за него. Но всё же они были лучшими друзьями, и, наверное, слышать на другом конце провода родной голос — не так страшно.       — Он оставил лишь предсмертную записку.

***

      Казуха не поверил услышанному. Не хотелось верить, но Скарамучча не стал бы подшучивать таким образом, к тому же его надломленный голос явно не ощущался наигранным.       Томо очень дорог Каэдэхаре, всеми фибрами души и сердца юноша был привязан к этому жизнерадостному придурку, что разбрасывался туалетным юмором и обожал шутить про их матерей (беззлобно, конечно, но Скар частенько прописывал ему за это пощёчину). Они дружат ещё с младшей школы, столько лет вместе, а тут вдруг такая новость. Оказывается, не так-то хорошо Казуха знал лучшего друга, раз не замечал, какие жадно-влюблённые взгляды тот кидал на их учительницу истории — женщину средних лет, пышных форм и строгого нрава. И по совместительству тётю Скарамуччи.       Казуха так и не разобрался толком, как всё произошло, но Скарамучча сказал, мол, признался тёте в чувствах, а она (из ясных соображений) мягко отказала своему ученику. Что ж, Томо никогда не создавал впечатление отчаянного романтика, который из-за невзаимной любви пустил бы своё тело в объятия предзакатному ветру прямиком с пятиэтажного здания школы. Если бы приземление оказалось неудачным (для самого Томо), то он бы просто искалечил себе тело, переломал бы ноги и на всю жизнь остался бы инвалидом. Но основной удар пришёлся на шею. Страшно представить, какой был хруст и звон в ушах юноши, умершего за считанную секунду.       — Какой идиот! — кричал Казуха неосознанно. Сжимал глаза до блёклых звёзд и бил кулаком по поверхности стола, за которым сидел битый час, залипая на совместные фотографии. Он, Скарамучча и Томо. Такие невинно счастливые и свободные. Жутко довольные рожи. Вон, на этом снимке у Скара нет двух зубов, а улыбка всё такая же бесконечно радостная, немного хитрая. А на этом они тискали беднягу соседского кота, пока Казуха делал селфи со стороны, пытаясь как-то уместить себя и обоих юношей в кадр.       Квадратики бережно распечатанных фотографий летели в хаосе на пол. Казуха даже не думал раньше, что боль могла быть такой страшной. Из их троицы он самый гиперопекающий, забота всегда лезла изо всех щелей, распространяясь на дорогих друзей. Блондин и не подозревал, что настолько скоро потеряет одного.       Скарамучче тоже сейчас плохо, Казуха уверен. Ведь тот звонил и писал ему, сегодня утром приходил под дверь и стоял долго-долго. Стучал лишь минуту, потом прекратил и просто стоял. Казуха подошёл тогда к нему совсем близко и просто осел на пол, поджимая ноги. Рука сама легла на деревянное покрытие в непреодолимом желании коснуться теплоты чужой кожи. Он потерял счёт времени, слушая шумное дыхание с другой стороны порога. А потом Скарамучча ушёл, так и не дождавшись и намёка на дружеский приём.       Дни проходили как-то сухо, бессмысленно. Казуха не оплакивал друга, хуже, он слонялся по дому без цели и без дела, заставляя родителей переживать за сбитый режим сына и за отсутствие у него прежнего аппетита. Летние каникулы не радовали так, как раньше, не вызывали радостных улыбок на лицах брошенных друзей. Казуха терпеть себя не мог за то, что медленно отдалялся от Скарамуччи, просто перестал впускать брюнета в свою жизнь, забил на него, но ведь так нельзя. Это не исправит ничего, а лишь выроет им обоим бездонную яму, в коей можно и захорониться.       Казуха читал очередные сообщения Скарамуччи. Этот парень ненавидел сюсюканье и прочую нежную лабуду, но со смерти Томо, независимо от того, был Казуха в сети или нет, писал ему пожелания доброго утра, спрашивал о самочувствии и, систематически не получая никаких ответов, по вечерам желал приятных снов.       09:30       Доброе утро!       Казу, не смешно молчать уже вторую неделю.       Пожалуйста, напиши хоть слово.       Ты меня ненавидишь? Ненавидишь из-за того, что он любил мою тётю?       19:58       Умоляю, Казуха…       Слёзы проступали на глазах и душили, душили от жалости к самому себе. Он, тот мальчишка, за вниманием которого Казуха упрямо гнался три грёбаных года, всегда невольно старался быть лучше в его холодных глазах цвета индиго, теперь искренне переживал и не находил себе места от глупого молчания Каэдэхары. А тот лишь давил игнором, создавая впечатление того, что считал Скарамуччу в чём-то виноватым. Конечно, Казуха не считал.       20:07       Я очень хочу с тобой гулять по крышам, как и всегда.       Да, Казуха помнил эти практически интимные прогулки про старым домам в дальнем районе их городка. Чаще всего друзья были там с Томо, но тогда удивительный шарм рушился, а русоволосый шутил о том, как явно чувствовал себя третьим лишним в этих «неофициальных свиданиях под луной». Казуха отмахивался от него, смущался, осторожно перепрыгивая по опасно крошившейся черепице на соседнее здание, а Скарамучча с такими же красными щеками чертыхался на Томо, называя его бред «противной пидораснёй». И несмотря на всё это, Казуха из раза в раз приглашал потом Скарамуччу погулять наедине, посидеть на самом краю дома и поговорить ни о чём и одновременно о многом.       Это ценные моменты. Только для них двоих светила далёкая луна, умывая счастливые и смущённые лица в белёсом тусклом свете. Теперь Скарамучча сам приглашал его снова и снова, не теряя надежды, хотя до этого именно Каэдэхара был инициатором всех совместных прогулок.       — Малыш, покушай, пожалуйста… — мама плавно возникла в дверном проёме, придерживая пакет, плотно набитый вкуснейшими маслянистыми пончиками, которые так обожал Казуха. Женщина и сама выглядела чрезмерно худощавой, болезненной, ведь Казуха, такой эгоистичный Казуха, не желая того, заставлял мучаться и окружающих от своей боли.       Он так давно не обнимал собственную маму… Самую родную женщину для него, самую добрую и любящую, фигуру, на которую мальчик равнялся с ранних лет. И вот теперь от лучистой улыбки остались лишь потухшие нотки былого задорного веселья.       — Давай хоть одну штучку? — у женщины слезились глаза, но она лишь смахивала слёзы и так мокрым рукавом, улыбалась. — Хочешь, вместе посидим? Хочешь, чаю поставлю?       Казуха нашёл силы выдавить и из себя неровную улыбку, обижать маму было непростительно, доводить её до слёз недопустимо, поэтому в следующие полчаса семья сидела на кухне и ужинала сладостями, скрывая за натянутой любезностью свою грусть.       Вечер прошёл скудно. Впрочем как и всегда, однако в голове словно начал проясняться тот жуткий туман, сгущавшийся ежедневно от болезненных раздумий. Казуха наконец адекватно смотрел на ситуацию, на своё дерьмовое поведение, неуважение к окружающим дорогим людям. Томо мёртв. А они живы. Он сам живой и здоровый, так почему самостоятельно топил в себе всё хорошее? Запрещал себе радоваться, считая это дурным тоном в сторону умершего друга. Нельзя же так.       Нельзя.       От первого хрустящего треска за окном Казуха едва вздрогнул, не придавая ему значения. А вот второй уже казался очень напрягающим. Каэдэхара жил на третьем этаже, так что не мудрено, что кто-то хулиганил и бросал в окошко мелкие камешки. Третий, четвёртый, пятый. Совершенно лёгкие и крошечные постукивания никак не травмировали окно, зато на нервы действовали знатно.       Казуха выполз из-под одеял и босыми ногами прошлёпал до подоконника, раздвинул тёмно-бордовые шторы и практически заинтересованно выглянул на улицу.       От следующего зрелища уголки губ подлетели вверх, улыбку сдержать просто невозможно. Она украшала уставшее бледное лицо на каком-то машинальном уровне, Казуха её даже не чувствовал.       Какой же Скарамучча всё-таки… Хороший.       Юноша в летних шортах и бесформенной майке стоял под окнами с горстью камней в ладошке, уже искусно целился новым снарядом, прищурив один глаз. А под ногами, его потёртыми кедами, красовалась кривая, но практически идеальная для глаз Казухи надпись:       «Ты справишься, солнце»       Заприметив Казуху, Скар рассыпал камешки и помахал обеими руками, полностью измазанными в белых мелках.       Каэдэхара провёл холодными пальцами по стеклу и просто не мог поверить, что заслуживал такого человека, как Скарамучча. И он бросился к входной двери под удивлённые вопросы мамы, ведь уже совсем поздно, несмотря на то, что летом темнота сгущалась лишь к полуночи. Руки не слушались, пока блондин лихорадочно ковырялся ключом в отверстии замка. Тот, наконец, поддался, и Казуха, не тратя время на вызов лифта, сбежал по ступеням вниз.       Откуда он вообще нашёл физические силы на подобную активность — неизвестно.       Скарамучча понуро пялился в окно, в надежде вновь увидеть за стеклом улыбчивое лицо Казухи, но юноша так и не появился. С пиликаньем открывая подъездную дверь, Каэдэхара с секунду любовался трогательной картиной: личико друга быстро потускнело, тот потерянно уткнулся взглядом в разукрашенный мелками асфальт и пнул мыском кеда оставшийся мелковый огрызочек. Зато в следующий же момент Скарамуччу ошарашил прыгнувший на него с пламенными объятиями друг. Казуха чуть было не заскулил от нахлынувших чувств — очень скучал всё это время, на подсознательном уровне хотел чувствовать рядом лишь поддержку Скарамуччи, его тёплые руки в своих и молчаливо-синие глаза, снующие по нему; но из-за какого-то непонятного эгоизма дверь блондина всегда была закрыта.       Он тёрся о чужие волосы щекой, ранее заплаканной, а теперь чуть розоватой от смущения собственной наглости. Никто ещё не бросался на Скарамуччу с нежностями. Но Казуху можно простить.       — Ты вышел, — улыбчиво шептул вечно закрытый в себе юноша, показывающий настоящую натуру только в обществе близких людей. Прямо сейчас. — Думал, даже это не заставит тебя чувствовать чуть лучше.       Скарамучча прижал к себе Казуху кистью руки, осторожно, дабы не запачкать домашнюю одежду блондина уличной пылью и мелом.       Блондин не веряще водил по спине, гладил практически. В голове не укладывалось, как он так забил себя такой чепухой, раз две недели спокойно жил без такого родного человека, не слышал драгоценный мелодичный голос. Но теперь всё хорошо.       — Ты как? — интересовался Скар, когда Казуха всё же отстранился с нежеланием.       — В порядке.       Звучало крайне неуверенно, а ещё большей неуверенности словам придавали солёные подтёки, побежавшие по бледным щекам. Казуха даже не сразу заметил, что плакал.       — В порядке он, конечно, — хмыкнул озадаченно.       Никто никогда не был в силах успокоить невесть от чего расчувствовавшегося Каэдэхару, поэтому Скарамучча сейчас в таком же недоумении, как и всегда. Чудной блондин не сдерживал слёз, даже если видел перед глазами впечатляющий пейзаж или милое животное, что уж говорить про воспоминания о трагичном событии и воссоединение с другом в придачу. Не просто другом, а со Скарамуччей. Он давно уже нечто большее, нежели друг, просто не знал об этом. И не должен.       Глотая солоноватые слёзы, Казуха вопреки всему лучисто улыбнулся, подхватывая грязные ладошки в свои, тут же обтирая их о ткань насыщенно-персиковой рубашки.       — Не смей! — шипел брюнет, отдёргивая руки. Он старался не посадить не единого пятнышка, а теперь из-за него намеренно пачкали одежду.       — Не ёрничай.       Скарамучча на пробу тащил руку повторно, однако хватка на запястьях крайне крепка. На палец капнула прохладная чужая слеза, и та тоже стёрлась о ткань под сбивчивое «извини». Скарамучча не хотел слышать извинения от этого светлого человека.       Казуха полностью счистил грязь, а что делать дальше — неясно. Они стояли и держались за руки, смотрели друг другу в глаза, один в глубочайшие индиго, второй — в заплаканные вишнёвые, с дрожащими от влаги радужками; под ними пролегали тёмные круги, болезненно синеватые и очень внушительные. Скарамучча никогда не видел Казуху в подобном состоянии, несмотря на то, что часто любовался им исподлобья без причины.       Впрочем, неудивительно, что смерть общего давнего друга так сильно ударила по впечатлительному Казухе, самое главное, чтобы он не думал о плохих вещах (Скара слишком бы подкосила ещё одна смерть, но Казуха чересчур ценил свою и чужие жизни).       — Ну что, на крыши?       — Идём.

***

      Воздух наверху особенно приятный, не такой тяжёлый, как казался этажами ниже, он легко проникал в организм, будто бы освежая всё существо от пят и до макушки.       Казуха доверительно держался за руку со Скарамуччей — тот впервые позволил и даже, кажется, был доволен обстоятельствами. Всё же друг наконец-то вышел из своей скорбной берлоги, да и теперь не выглядел каким-то чрезмерно подавленным. Дышал полной грудью и с небывалым интересом рассматривал окрестности с высоты пятиэтажки, выискивал внизу спешащие домой фигурки людей. Скарамучча не разрешал подходить особенно близко к краю — мало ли что этот умник себе придумает. Не до конца понятное состояние просто не позволяло брюнету пускать всё на самотёк. Впрочем, Казуха также не был против и даже радовался их небольшой прогулке, особенно спустя много дней опухших глаз, горки салфеток и головных болей. Вечерний, практически ночной воздух выветривал все ненужные мысли и переживания, оставляя только лишь восхищение летнему тёплому уходящему дню.       — Всё хорошо? — в который раз спрашивал необыкновенно сильно переживающий Скарамучча, смеша этим Казуху. Никогда такого не было, а тут на тебе — прямо-таки любящая мамочка.       — Очень хорошо, — кивнул Казуха, вновь кротко улыбнувшись. И не соврал.       Подростки дошли до самого конца продолговатого домишки и затормозили, оставляя буквально сантиметров тридцать перед пропастью.       — Не могу поверить, как он мог решиться на такое. Распрощаться с жизнью из-за любви — так глупо. На нашей планете столько прелестных, непохожих друг на друга людей… — Казуха сжал вспотевшую ладошку брюнета крепче в своей. Скарамуччу он считал особенно прелестным. И привлекательным.       — Ну… Это был его выбор.       — Ты прав. Мы не должны обсуждать чужие взгляды на жизнь. Но этот поступок делает мне чертовски больно, Скарамуш.       В сознании Скарамуччи кометой пронеслась невысказанная жалоба Казухе о том, как ему было больно, когда Каэдэхара бросил его на неопределённый срок без лишних слов и объяснений, просто удалил из жизни, погрузившись в своё горе с головой. Брюнет открыл было рот, но вовремя осадил себя. Его недовольства ныне не были важны, ведь Казуха здесь, совсем рядом. Живой.       Как в замедленной съёмке рядом пролетел зелёный, чуть отливающий рыжим листочек, который сразу же был схвачен быстро реагирующим Скарамуччей. Юноша повертел его в руках и без задней мысли остриём веточки воткнул листик в пышные спутанные волосы Казухи, что от нового его шампуня стали чуть жёстче. Скар обязательно посоветует вернуть старый, но это всё лишнее и будет позже.       Каэдэхара смотрел на друга недоумённо какое-то время, — считанные секунды — а потом расслабленно потянул уголки губ вверх, улыбнулся Скарамучче так искренне и так нежно, что у того что-то в груди неистово запылало.       — Тебе в коллекцию, — хмуро прошептал одними губами Скарамучча, подразумевая обширную коллекцию гербария у Казухи, экземпляры для которой юноша собирал уже не первый год. Листики, травы, цветочки — всё памятное и восхищающее шло за прозрачную плёнку небольшого альбома. Если с засушенной травинкой связана какая-либо особая история, то Казуха маркером рядышком её записывал. И пусть Скарамучча не видел смысла в таких штуках, это определённо доставляло удовольствие блондину, а значит, и он тоже был рад. Вместе с Казухой.       Подушечками пальцев коснувшись шершавой поверхности листочка, Казуха улыбнулся ещё трогательней и, повинуясь внезапному порыву чувств, быстро поцеловал Скарамуччу в мягкую щёку, оставляя невидимый след лёгкой влюблённости на коже. И сколько бы Скарамучча в прошлом не злился на шуточки Томо об их с Казухой связи, сейчас негодовать или раздражаться совершенно не хотелось. Сердце глухо отстукивало об рёбра весеннюю капель, а Скарамучча тем временем тщетно пытался придумать на это какой-то остроумный комментарий.       Чуть позже подростки вложат этот крохотный кленовый лист в альбом с чувственной подписью про первую любовь.