Влюблённые

Что творилось в голове и замыслах Гоголя, было не дано знать никому, кроме Фёдора. Он был особенным для Гоголя, единственным кто понимал его стремление—его близкий друг. Фёдор молча соглашался с этим. И продолжал, когда заметил, что последнее время Коля что-то кроет от него. Что он мог бы скрывать? Достоевский не страстился иметь какие либо отношения со своими подчинёнными вне группировки, по правде говоря, он не желал вовсе их заводить. Ради доверия способного эспера, он мог поддерживать их дружбу, он мог простить это Николаю. Последнее время, их отношения не  менялись, кроме более частого времяпровождения, и тем более, тем чаще Фёдор замечал за блондином необычное поведение с привычками, что тот раньше не проявлял при нём. Да и были они до этого? Гоголь всё так же болтал без умолку, и лишь изредка, в его речи были затишья. Затишья, мягко названо самим Достоевским, когда Коля попросту запинался на своём говоре. Он считал, что это естественно для такого болтуна как Гоголь, что это всего лишь маленькая привычка... Но это учащалось, было чуть ли не в каждой их беседе, Коля в какой то момент замолкал не договорив, оборвавшись на самой буковке... И молчал буквально меньше минуты, продолжая говорить о том же в другое русло, или вовсе меняя тему. Достоевский хотел бы верить что это только привычка, но не мог, это не могло быть у Гоголя с хоть и не всегда идеальной речью, но умеющим за секунды выкручивать свои ошибки себе на пользу. Он просто безмолвно смотрел на Фёдора... Исподтишка. Или вовсе сквозь него. Это было слишком странно, не так странно как его обычный Гоголь. Однажды Достоевский поднял глаза во время такого затишья, и увидел на Коле целый спектр человеческих эмоций. Лицо сначало побледнело, став мертвенно-белым, после покрыв щеки самым невинным румянцем что мог ожидать Фёдор от своего друга, и в конце набросив на себя слегка помрачевшее прежнее настроение носителя. Его взгляд был направлен одновременно сквозь него, и в то же время цеплялся будто за каждую деталь что мог найти в Фёдоре, пытаясь найти опору оставаться в этой реальности. Но это был лишь раз. Больше такого бледного румянца на лице Гоголя он не видел. А Николай продолжил спустя минуту свой диалог о какой-то новой теме. С того момента, Достоевский не собирался продолжать игнорировать странную перемену в поведении Николая. Ни тогда, когда его затуманеный разум может помешать их работе, ни тогда, когда это его друг. *** Пока косу из светлых волос переберали чужие руки, их владелец спокойно доверился человеку позади себя. Во время очередной их беседы, Фёдор предложил переплести чужую косичку, слишком уж растрепались локоны. Гоголь был не только не против, но в душе молил чтоб это был не последний раз, когда Достоевский делает такие одолжения в силу дружбы. Подобные сиделки наедине в разных местах, и чаще в кабинете Фёдора, не были обыденностью. Это были неожиданными сюрпризами от Гоголя, участившимися всё больше и больше. И он надеялся, что товарищ не успел заметить или начать анализировать все странности в и без того странном клоуне. Зря надеялся. —Дос-кун, тебе нравится заплетать мои волосы?—Коля легко хихикал от поднявшегося настроения. Он не ожидал ответа на вопрос, и боялся его получить, ведь это был, наверное, самый искренний вопрос, вырвавшийся совершенно случайно. —Мне они нравятся и распущенными.—Достоевский ладонями собрал большую копну светлых как колосья пшеницы волос, тут же разводя руки, чтобы видеть как они воздушной волной опадают на чужие плечи. Гоголь снова застыл. Прямо как тогда, его взгляд смотрел прямо перед собой, в глазах отражался немой шок, прямо как "затишье перед бурей" в его голове звенела каждая мысль и опасение, но в это же одночасье, всё было так тихо и пусто. Будто он думал обо всём и ни о чем одновременно. Что он должен ответить? Может перевести в шутку? Поблагодарить? Стоп, это получается был комплимент? Достоевский подозревал что-то, когда друг снова поникся. То, о чем он и думал. Прямо как тогда. Жаль, он не может ничего сказать точно, ведь не видит чужого взгляда. Может вернуть его в реальность, а не оставлять в небытие? Он в шоке от слов Фёдора? Глупый мальчишка. —Эй, не хочешь мне что-то рассказать?—Достоевский взъерошил чужую макушку, в ободряющем настрое. Его вопрос был о самочувствии Коли, который явно понял его в совершено ином смысле. —Чем могу быть угоден, Фёдор Михайлович?—повеселевший смех вернулся, и Достоевский хотел было попросить не заставлять себя при нём, но увидев как юноша повернулся ему сквозь плечо и тепло улыбается, решил, что молчание—золото. Особенно, когда он может тихо сейчас наслаждаться гармонией вокруг. И впрямь золото. Солнце вышло. Из панорамных окон комнату наполняло золотое свечение. В своих руках он нежно держал чужие тепло-золотые волосы, которые на заре светили самым драгоценным янтарём. И улыбка, которую на ком-то другом, он бы назвал до невозможности глупой, была сейчас самой родной и согревающей в этом мерцающем рае. В пределах этой комнаты и одного часа заката, Фёдор нашёл самое уютное место для своего сердца, которое есть, даже у такого демона, как он. —Вы слишком официальны, Николай Васильевич.—До невозможности глупая картина, словно они подростки, развалились оба на диване, и смеются как идиоты. Возможно, сейчас они в каком то другом, своём ото всех мира, в этой комнате, и ой как не хотели бы возвращаться в настоящее. Пусть их оставят наслаждаться грезами, что они сейчас свободные подростки, вольные вести себя как дети, не ограничивая свои действия и чувства, не скрывая их снова под тёмным покровом тишины и снов. —Фёдор Михааайлович? Дос-кууун? Фееедя? Что из этого тебе больше нравится?—Они снова залились смехом, более громким и задыхающимся. —Мне нравишься ты, Коля. Слова вырвались неожиданно, смех мигом затих, искра, буря, безумие, если бы только так. Достоевский почти полностью лежащий на диване, Гоголь облокотившийся на спинку софы. Оба безмолвно пялились на чужое лицо, в надежде, что кто-то первый сделает шаг вперёд, а может и назад. И вот, Гоголь, кажется, снова ушёл в себя, оставляя свои глаза в том же положении. Тут не выдержал Фёдор, подстав командиру, он поднялся на локтях, принимая полу-сидячее положение. Он должен был следить и направлять своих подчинённых, ведь так? Этим сейчас он и занимается, направляя растерянного мальчишку в нужное русло, чтобы утихомирить его мысли. Фёдор берётся за чужой локоть и тянет на себя. —Я сказал, что люблю тебя, Коля. *** Они уже забыли, кто первый потянулся друг к другу. Сейчас, в полной близости их тел, они жадно хватаются и впиваются в чужие губы, не жалея кричащий инстинкт самосохранения в своей голове. Гоголь ощущает всё ту же перегрузку от мыслей в своём разуме и одновременное их отсуствие, но Достоевский чувствует то же самое. В этом заключается прелесть их близости; они разделяют чувства на друг друга, они становятся единством в двух телах, которые сейчас, пытаются добиться самого невероятного уровня сплетения. Руки Фёдора покоятся на чужой талии притягивая к себе. Коля жмётся всё ближе, сначала ему приходилось постепенно нагинаться, чтобы доставать поцелуями до лежащего любовника, но вскоре он просто налег на него. Им нет времени для стеснения, им нет в этом нужды. Обе руки Гоголя за шеей партнёра, все ощущения сейчас у обоих заключены на их устах. Губы сминаются под чужими, то кто-либо прикусит чью-то и игриво проведёт языком; то их языки сплетятся в бое за ведущую власть, постоянно переменяя победителей; то настроение их становится таким невинно-нежным, что они продолжают просто чмокать друг друга, не без страсти, будто находя новые способы распробовать сладостный грех, а то, что они так долго крыли от себя и других, было не иначе как адамовым яблоком. То, страстное желание соприкоснуться с этим человеком, было преступлением, которое росло как запретная яблоня в душе, чьи плоды было запрещено самим Господом Богом есть. Но кто тогда змей-искуситель? Может, это сам кто-то из них, а может его вовсе нет? Гоголь ладонями обнимал щеки Федора. Их губы впервые расстались дольше чем на секунды чтоб набрать кислорода, потому что теперь Достоевский чувствовал кроме рассыпанных по лицу поцелуев, чужие тяжёлые капли. Падав бесшумно, их в миг стирали большим пальцем или перекрывали поцелуями, но сейчас они становились неимоверно холодными отпечатками, и в то же мгновение согревались чужим дыханием. Фёдор смог наконец посмотреть на лицо, когда его самого отражало много что, каким бы мало эмоциональным он не был. Взгляд наполнившийся полного переживания и страха за что-то ему невероятно ценное, будто что то само вот-вот может разрушиться, был направлен на два разных глаза; два зеркала души, одному из которых нужно было безоговорочно прислушаться. Левый, совершенно чёрное озеро, где отражение смотрящего мирно отраженно на поверхности, но не сам облик, а только истинная личина смотрящего будто была в нём видна. Правый, ярко светящийся жёлтый глаз, на котором красовался шрам, неимоверно напоминающий своим свечением взгляд кошки. И оба, сейчас были запелены слезами. Достоевскому в какой-то момент вздумалось, что если  их попробовать, он почувствует только вкус прожитой горечи, и всё же, счастья. Ведь, именно счастье глубоко затаилось на дне глаз, и слезы тоже были со дна озера. Как бы он хотел наполнить водоём этих глаз чистым счастьем, без единой капли сожалений! —Федь... —В лоб, в щеки, в нос, в губы—везде поцеловал!—Я люблю, люблю тебя, Феденька! И опять чмокнулись в губы. Но теперь, Достоевский целовал каждый краешек уст, каждую бусинку слез. Всё, что дали, пообещал не перестать никогда возвращать. Они лежали в объятиях друг друга до самого исчезновения заката. Пока на улицах не зажёгся каждый фонарь, и они не провалились в сон. И проснуться они так же, оставшись покоиться в руках любовника, не позволяя встать друг другу, вплоть до полудня.