Не

Нет, у неё нет суицидальных наклонностей. Нет, она не сожалеет о своём существовании. Нет, она не умеет вязать висельные петли, не рассматривает острые предметы, не бросает долгие взгляды на крыши. Нет, она не знает какая доза снотворного поможет больше не просыпаться. Пожалуй, так думают окружающие. Если они вообще хоть что-то замечают. Она смеётся так же, как и раньше, разве что от весёлого пожара в глазах остались лишь жалкие тлеющие угли. Точно так же она смеётся, когда знакомый просит обратиться в службу психологической помощи и отвечает, что всё хорошо. Не стоит беспокоиться. Она говорит это каждому. Кому-то действительно есть дело до неё? Она тщательно оглядывается по сторонам у пешеходного перехода. Она не думает об аварии, ну что вы. Нет, у неё нет лезвий в рюкзаке. Она не винит себя в проблемах других. Нет, она не думает, что без неё всем будет только лучше. Она думает, что мать была права — той всё же стоило сделать аборт. На её плече не появляется кровавая улыбка, шрам от которой не исчезает и неизвестно, исчезнет ли. Она не считает шрамы. Их больше ста. Она не вырезает на руке сердечки во время первой влюблённости. Хотя, она не уверена, были ли там хоть какие-то чувства. Она всё реже смотрит по сторонам на переходе. Она пытается купить сильные транквилизаторы вместо занятий. Транквилизаторов в аптеке не оказывается. Первая влюблённость сообщает о счастливых отношениях. Её всё ещё видят как девочку, которая улыбается. Она не стоит в ванной с заветной коробочкой лезвий, не делает порезы чуть глубже обычного, так, чтобы достать вены, не смотрит на стекающую с запястья (почему именно запястье?) кровь, не чувствует ни слабости, ни облегчения... Не слышит как до неё пытаются докричаться, как тащат к машине, куда-то везут. Не чувствует запаха стерильности, не слышит встревоженных голосов, топота ног, не чувствует приближающуюся тьму. Её не успевают спасти. И на этот раз это правда.