Небо в мешочке

На тёмном полу были рассыпаны десятки стеклянных шариков, отражая и искажая от себя свет, заставляя мужчину устало смотреть на них. Посетитель таверны со светлыми волосами и экзотическим костюмом сильно привлекал внимание посетителей и работников в лице её владельца. — Простите, я соберу. Дайнслейф наклонился и хватал шарики один за другим, складывая их в небольшой льняной мешочек. Его принц — Кэйя Альберих, подал ему недостающие. — Нам стоит поговорить не здесь, так ведь? — Тихо мурлыкнул капитан, и мужчина не мог не согласиться. Молодой принц провел его на второй этаж таверны, провожая его в дальний угол. Мешочек с камнями подстукивался от каждого шага его спутника, разжигая в Альберихе интерес: — Что там? — Я все расскажу. Дайнслейф присел за стол, ещё раз обводя принца взглядом — теперь он выглядел гораздо старше, чем он помнил. Сейчас перед ним был весьма экстравагантный молодой человек, с привлекательными чертами лица и обладающий необъятной харизмой. Дайнслейф нахмурился — он знал, что перед ним была маска, но все же не мог разглядеть её грань. Он знал, он видел — Мондштат сильно изменил его. Дайнслейф кивнул и достал из мешочка шарик, кладя его прямо на стол. Кэйя любопытно катает его по столу и, не заметив сопротивление на лице мужчины, хватает его руки и смотрит на него через свой глаз. — Что это? — Вы должны были догадаться. Не могли не. Кэйя хмурится, уже внимательнее разглядывая стеклышко, но затем переводит недовольный взгляд на Дайнслейфа. Тот вздыхает и смотрит устало: — Звезды. Это звезды, мой принц. В Каэнриах никогда не было неба. В прошлом, ещё до катастрофы, страну освещали камни, прибитые прямо на высоком «потолке», который заменял королевству небо. Они все были разного размера, формы. Выложенные рисунками по всему небу каэнрийскими художниками, Дайнслейф их воспринимал как данность. Сейчас же он был готов отдать все, просто чтоб увидеть звезды вновь. Боги уничтожили его родину, обратили в пепел и пыль дворцы, сады и города. Небо рушилось и падало им на голову, когда королевская семья сбежала из страны в бездну. Люмин после этого отвернулась от хранителя на долгие столетия — не помог, промолчал, проигнорировал бедствие, упавшее на его родину. Так же думал и Кэйя, сидящий напротив него и задумчиво перебирающий камни в ладонях. В Бездне нет понятия времени — для него прошло несколько дней с побега из страны, для Тейвата — долгие столетия. В этом Дайнслейф даже завидовал Альбериху — ему не пришлось переживать столетия проклятия и одиночества. — Откуда? Мне казалось, что от неба ничего не осталось. — Твари разнесли их по разным частям Тейвата. Это все, что я смог найти за пятьсот лет. — Задам вопрос по-другому: зачем? На это Дайнслейф не нашёл, что ответить. Да и сам вопрос о понять он не смог. Зачем собирал? Зачем принёс? Зачем рассказал? — Что ты теперь от меня хочешь? — Страны нет, кровь осталась. Проклятье Каэнриах тоже. Я не могу даже похоронить страну — по земле ещё ходят потомки этой страны, живы вы. — Я не пойму, ты меня убить что ли хочешь? — С насмешкой произнёс капитан. Но в глазах были жгучие льдины. Дайнслейф в прошлом позволил бы себе улыбку, но сейчас он даже не помнит, как это. — Ни за что. Я все ещё служу королевской семье, я все ещё храню тайны и силу, что осталась от неё, — мужчина говорил о стране, — я служу вам и буду служить вашим потомкам. До тех пор, пока не умрёт последний каэнриец. — И этим каэнрийцем будешь ты. — покачал головой Кэйя. Хранитель хотел было с ним поспорить, но промолчал — разговор и без того шёл тяжело. —Я просто хочу оставить небо вам. Больше я уже ничего не найду. И путешествия я тоже оставляю. Хочу уйти на покой до тех пор, пока вам не нужна будет моя помощь. Кэйя ничего не ответил, но ему и не нужно было. Молча поднявшись, тот вышел из таверны, оставляя мешочек в руках принца. Казалось, будто с плеч упала гора. — Хе-хе, кого же я вижу? Дайнслейф прикрыл глаза, узнавая голос одного барда. Венти закончил перебирать на улице страны лиру и вышел к нему с лёгкой улыбкой. Дайнслейф ненавидел богов, терпеть не мог архонтов. И Барбатос, архонт свободы, не был исключением. Каэнриах была под землёй, у них не было неба, они были под гнетом Селестии, да и подчинялись королевской семье. Такие свободные существа, как бывший элементаль, не смогли бы выжить под покровом темноты. Забавно, но Каэнриах была прямо под Мондштадтом. Они жили так близко, но их ждали совершенно разные судьбы. Дайнслейф не знал, что такое свобода. Он служил королевской семье, а затем попал под проклятье, после чего не смог руководить своей судьбой. Его раздражал бард, служащий Селестии, но так же и не делающий ничего для своего народа. Но всё же. В первый раз они встретились пятьсот лет назад. Все ещё не отошедший от гибели Каэнриах, он вышел в Тейват и поймал взгляд архонта свободы. Дайнслейф не смог даже заплакать, но Барбатос, ровно чувствующий чужие струны души, переигрывал их на своей лире. Эта мелодия долго преследовала его в поисках неба. Неспокойный, в поисках ответа на вопросы, в поисках свободы, ноги Дайнслейфа вернулись туда, откуда он начал путь. Небо — ложь, архонты — зло. Но почему-то он не может ничего сделать, когда Барбатос, лёгким ветерком подкидывает его в воздух и смеётся громко, звонко. Дайнслейф расслабляется и прикрывает глаза, когда слышит знакомый звук лиры. Затем он часто встречал его. Кажущийся беззаботным и глупым, он всегда видел в его груди то, что успело стать черствым, сухим и никому ненужным. Бесил и тот факт, что у архонта будто специально были глаза цвета неба. Это же даже не его тело, почему он так издевается? — Ты всегда можешь отдохнуть. Ноша на твоих плечах не должна становиться кандалами, не разрешающим даже сделать шаг. Голос Барбатоса был тихим — иногда он умел и так. Вино в его бокале таяло на глазах, но не казалось, будто он пьянел. Так не пьянеют. Дайнслейф ещё долго думал об этих словах, вступая на горячие земли Натлана, проплывая реки Фонтейна и грея руки у костра в Снежной. Стала ли его ноша его кандалами? Он не знал. — Мондштадт — город свободы, — говорил бард. — Ты всегда можешь вернуться сюда. Стены примут всех, кто потерял свой дом. Дайнслейф был в храме Барбатоса и слышал пение монахинь. Знали ли ли они, что архонта, которого они считают священным и непогрешимым, сам Дайнслейф редко видел трезвым? В храме нельзя было даже материться, но их же божество в пяти минутах от церкви распевал матные песни за мору. Испустив смешок, Дайнслейф поднялся и продолжил путешествие. И сейчас, глядя на барда, совершенно не думалось о богах, свободе и небе, о котором он так грезил и ненавидел. Хотя, может, не всех архонтов ненавидел. Не всех он в небе презирал.