Признание

Даже покончив со своим вынужденным многолетним молчанием, Батуга не мог поделиться своими переживаниями. Только с Аккыз. Но в последнее время судьба испытывала его столькими страданиями, что ему было неловко беспокоить её сомнениями, терзающими его уже очень долгое время. Снова стены туннеля стали свидетелями его боли, снова кисти и краски смягчали её. *** Бесшумно двигаться по туннелю было практически невозможно: стук сапог раздавался эхом по пустым коридорам. Но желание понаблюдать за Батугой было сильнее. Когда цель была практически достигнута, она наткнулась на камень. Батуга, погруженный до этого момента в себя, обернулся на шум: – Аккыз? Стараясь сохранить лицо, она вскинула голову и объяснилась: – Не смогла заснуть. Подумала, что ты хотел сказать что-то важное, а я ушла. Не нашла тебя в покоях, решила, что ты здесь. – Все-то ты знаешь обо мне, – ухмыльнулся Батуга. Внутри него все ликовало: она пришла к нему. Он отвернулся, чтобы закончить последние штрихи. Аккыз вглянула на стену и впервые поняла, что только он спрашивал у нее "ты в порядке?" Беглого взгляда было достаточно, чтобы осознать, что у внешне спокойного Хана кровоточит сердце. – Хочешь мне рассказать? – спросила Аккыз. – Из-за того, что я стал Ханом, погибло целое стойбище... Аккыз узнала в изображениях его, Ямана и Салтука, стоящих у многочисленных курганов. – Ты не мог всего предугадать. Мы сделали ловушки. Но они напали изнутри. Совсем как в легенде об Эргуне-куне. – Возлюбленная моего брата умерла, защищая меня... – продолжил он. Аккыз увидела разбойника, накинувшегося на Туткун, в то время как Батуга склонился будто от боли, закрывая рукой лицо. – Что произошло? – Он бросил землю в глаза. Нужно было раньше доставать меч. Ведром такого не оглушить, как оказалось. Был бы воином, знал бы, что делать. – Ты не мог предвидеть ни его, ни её действий. Если она безоружная пошла на него, это был её выбор. – Темуру это её не вернет, – он продолжал стоять, смотря в стену. – Аккыз, ты не понимаешь? Я не в состоянии кого-либо защитить. Из-за меня гибнут люди. Отец вырезал членов Курултая из-за моего требования освободить брата. Я не забыл. Сколько еще человек может умереть по моей вине? А если я не справлюсь с командованием войск? – Батуга! Даже не смей так думать! – Аккыз подошла к нему, резко развернула за плечо к себе. – Я уже говорила тебе, ты не можешь всегда выигрывать, даже будучи Двуглавым волком. Не бывает победы без потерь и поражений. Мы возродимся и станем сильнее. Ты не будешь сражаться один, у тебя есть Лапа. Батуга повел плечом, на котором лежала ее рука, и поспешил убрать из покалеченной руки подставку из-под красок. – Лапа, значит…– он посмотрел на неё как в тот день, когда назвал легкомысленной из-за покушения на жизнь отца. – На этот раз ты меня выслушаешь, – схватив ее за руку, твердо сказал Батуга. – Попытаешься сбежать – отдам приказ. Кого ты послушаешься: Небесного Тегина, Двуглавого Волка или Хана? Кем мне быть? Сердце Аккыз бешено застучало. Обычно такой мягкий с ней, он вдруг стал жестким. И очень решительным. Не дав ей возможность ускользнуть, он начал наступать на неё. – Аккыз, твоя вера в меня никогда не иссякала: ты увидела в Тегине-калеке Двуглавого Волка, ты сказала, что я стану Ханом, и я им был. Но меня ты не видишь. Ты не видишь Батугу. Значит, хромой и однорукий Хан может быть достоин уважения и признания, и сможет добиться любви народа, а Батуга? Можно полюбить такого неполноценного? Не будет ли оскорблением любовь того, кто даже не может обнять обеими руками? Прости, Аккыз, но я бессилен против этого чувства. Я боролся с собой. Я пытался любить молча. Но этот огонь в моей груди не утихает. Стараюсь показать тебе, насколько ты важна для меня, нужна не как Лапа, а ты сама, но ты отказываешься это принимать. Что я еще должен сделать? Не желая выдавать Гюнсели, Батуга намеренно не стал ничего говорить о происхождении Аккыз. Пусть будет откровенна с ним, пусть поведает о своих страхах, также как он сейчас. Аккыз испуганно смотрела ему в глаза. Он надвигался на неё, сокращая расстояние между ними, и ей ничего не оставалось, как отступать, потому что сопротивляться такому внезапному напору и откровениям у неё просто не было сил. Спина коснулась холодной стены: он загнал её в угол. Батуга изучал ее лицо, пытаясь понять, что она думает о его словах. Перед ним была хрупкая, беззащитная девушка, а не отважная воительница, и она боялась услышанной правды. – Можно? Он коснулся ладонью её щеки, легонько погладив пальцем. – Половинка моей судьбы, ты перестанешь так дрожать, если я на колено встану? – на его лице показалась виноватая улыбка. – Стой! – крикнула она, когда он попытался исполнить задуманное, и внезапно засмеялась. – Как ты это делаешь? – Что? – Так меняешься. – Ты знаешь, – кивнул он. Она знала. Она видела, как разумный Батуга становился слабоумным, как его спокойствие сменялось гневом, и как быстро он мог взять себя в руки. – Кажется, мы говорили о чем-то важном. Ты ведь не зря меня искала. – Он продолжал шутить, а внутри нее неистовствовала буря. Внезапно она обхватила его руками и прижалась к нему всем телом: – Я чуть с ума не сошла, когда ты пропал. Без тебя никак нельзя, Батуга. С его души будто свалился огромный камень. Впервые Аккыз сказала ему, как он ей нужен. Он осторожно гладил её волосы, желая остаться в этом мгновении как можно дольше. Они слушали биение сердец друг друга, и никакие условности не мешали молчаливой беседе их душ. Вернувшись из забытья, Аккыз вдруг вспомнила его слова. Она чуть отстранилась и серьезно посмотрела на него: – Небесный наследник, как ты посмел подумать, что я сужу о тебе по рукам и ногам? – Разве калека ровня лучшему горному воину? – поделился он своими опасениями. – Я не сумею стрелять из лука, с трудом могу сам оседлать коня. – А разве черная кость может идти рука об руку с Великим Каганом? Не бывает Улу Эдже из простого народа. – Когда будет – увидят. Батуга притянул к себе Аккыз и коснулся ее лба: – Снова Небесный Тегин, да? Сердишься? – он заглянул ей прямо в глаза, будто хотел прочесть ее душу. – Конечно. Как ты мог обо мне так думать? – в её голосе послышался вызов. – А ты? Впервые Аккыз изучала его лицо, не таясь, любуясь каждой его черточкой. Батуга отвечал ей тем же, больше не боясь, что его взгляд выдаст желания его сердца. Внезапно, смутившись своих мыслей, она виновато спрятала глаза. Недолго думая, он склонился к ней… Стены, ставшие свидетелями боли, душевных терзаний, мук совести, видевшие отчаяние, тоску, безнадежность, в эту ночь стали пристанищем для двух молодых людей, впервые познающих вкус невинной любви, соединивших дыхание только сейчас, хотя уже давно связавших свои судьбы друг с другом. Свет факелов отбрасывал их тени, робко показывая эту «свадьбу душ»*