Выбор

Белая комната, запертая в плену чистоты, пропускала редкие белые солнечные лучи. Лань Ванцзи в центре белого пола стоял на коленях, скрытых белым ханьфу. Глаза жгло въедливым светом: рядом не было ни привычного узора голубых облаков, ни жалкого насекомого, способного рассеять давящую пелену. Чем больше Ванцзи оглядывался, тем быстрее пространство теряло контуры: стены сливались в единое полотно, не имеющее на себе ни пятен, ни выемок, способных образовать тень. Он слышал стук собственного сердца и без слов понимал: вокруг не было ничего, способного прекратить пытку. Лань Ванцзи закрывал глаза, но туман неведения был страшнее незапятнанной комнаты — перед лицом оставалось лишь белое и неразличимое. Он не знал, сколько продолжалась пытка, — потерял счёт времени, запутался в количестве вдохов и выдохов, стал белым, как первые хлопья снега, в прощальном танце касающиеся земли. Лань Ванцзи был уверен, что его кожа сливалась с сжимающим рёбра пространством. Она не могла не сливаться. Дышать становилось всё тяжелее: он физически ощущал давящую боль, разливающуюся в груди. В глазах не темнело; сильное тело заклинателя упрямо не хотело терять сознание. Из-за спины вышел кто-то: чёрное шёлковое ханьфу, чёрные сапоги, чёрные волосы и глухая маска, не обозначающая контуров лица. Лань Ванцзи не мог узнать человека, стоящего напротив. Он не мог даже быть уверен, что перед ним находился человек. Ему оставалось смотреть: смотреть с восхищением и надеждой, выискивать шанс на спасение — жизнь наконец перестала рябить чистотой, перестала быть болезненно белой. Для него не было иного света, чем разлившаяся перед глазами тьма. Тьма стала для него, непорочного и благонравного юноши, прибежищем и кровом, материнскими объятиями и манящей вечностью. Лань Ванцзи уверенно предпочёл бы не видеть вовсе, чем видеть ясно — чем выкалывать глаза осколками остроты. — Весна или осень? Голос не был знакомым. Вопрос — был праздным и недостойным внимания. Лань Ванцзи готов был принять любые слова, если они обещали оставить его во тьме. Он мог выслушать даже брань и поругание правил, если бы они оставались тёмными. Задержаться хотя бы на мгновение. Здесь, среди спасительной темноты. — Осень. Собственный голос был сухим и мёрзлым, слова царапали горло, оседали на языке кровавым кашлем. Хоть бы капля упала на клановое ханьфу. Тьмы становилось мало — добро вновь побеждало зло, в его голове развернулась беспощадная борьба, исход которой был давно известен. А Лань Ванцзи не мог даже пустить себе кровь: связанные руки замерли за спиной. Белые. Белые и безжизненные. — Птица или бабочка? Какая бессмыслица, какой вздор, какое унизительное наказание. Какое благо слышать тебя, безграничная тьма. Человек отвёл руку, поднимая вверх воздушный чёрный рукав. Ткань не просвечивала, ограждая его от белого. Лань Ванцзи льнул к тьме, склонялся к её ногам, моля о милости. — Птица. Лань Ванцзи перестал сопротивляться. Сменив ориентир, Лань Ванцзи стал привычно послушным. Его воля осталась в пределах растянутых рукавов. Его воли не осталось. — Чай или вино? — Чай. Лань Ванцзи помнил прошлое. — Меч или цинь? — Меч. Лань Ванцзи помнил о чести. — Объятия или поцелуй? — Объятия. Лань Ванцзи помнил о нравственности. — Добро или зло? — Добро. Лань Ванцзи был категоричен. — Белый или чёрный? Реальность Ланя Ванцзи трещала по швам. Лань Ванцзи не помнил резкого звука. Молчал. Не решался. — Разум или сердце? Молчал. Помнил сердце, его короткий, но пылкий зов. Помнил красную ленту. Почему-то помнил, не видя белого. Уголок губ дрогнул. — Проверенное или неизведанное? Шёл за тишиной и молчанием. Помнил гору Луаньцзан. Пещеру Фумо. Молчал в бессилии перед выбором. — Спасение или сожаление? Лань Ванцзи потерял значение слов. Молчал и помнил смерть. Собственный крик. Осень, птицы, чай, меч, объятия и добро. Чёрный. Неизведанное. Спасение. — Жизнь или смерть? Лань Ванцзи вскакивает на перепачканных кровью простынях, в лихорадке видит перед собой лицо брата, бледное и измученное. — Вэй Усянь, — шепчет Лань Ванцзи, ища самый дорогой силуэт. — Вэй Ин, — повторяет он и, сталкиваясь с сожалением в глазах Лань Сичэня, замолкает. Лань Ванцзи понимает без слов. Всегда понимал. Простыни впиваются в свежие раны. — Жизнь. Лань Ванцзи выбирает жизнь.