Всё это время

Фукучи особенно ценит моменты, в которые Дзёно — уставший, обессиленный — спокойно лежит на его груди, позволяя гладить себя по спине. Эти редкие мгновения, когда Дзёно молчит, не проявляя недовольства — просто умиротворённо дышит. Они длятся недолго — от силы несколько минут, после чего Сайгику, словно придя в себя, фыркает, сбрасывая гладящую его руку, и тут же растворяется в воздухе, материализуясь в другом конце комнаты, и с недовольным видом подбирает с пола свою одежду. Фукучи наблюдает за ним, не вставая. Знает, что если встать и приблизиться — Дзёно исчезнет ещё быстрее, бросив на прощание что-нибудь безразличное. Фукучи знает этот обряд — Сайгику похож на зверька, что скалит зубы на протянутую к нему руку, но после всё равно приходит и ластится — только когда сам этого захочет. По странной причине Дзёно хотел этого регулярно и быстро выработал привычку проникать в его комнату без предупреждений посреди ночи — разумеется, игнорируя входную дверь. Фукучи не мог на него злиться — когда Дзёно прикасался к нему, хитро улыбаясь, всё остальное не имело никакого значения. Очи быстро привык к ночным визитам и в любой момент был готов дать ему то, что он хочет. А Дзёно хотел слишком многого. Как будто захлёбывался в своих желаниях. Он возбуждался очень быстро. Действовал хаотично — хватался за чужое тело, словно тонущий. Рвано дышал, облизывая дрожащие губы. Едва ли ему хотелось любви — только адреналина. Боли и унижения. Он хотел стоять на коленях, давясь слюной, пока его крепко держат за голову. Никто не знал Дзёно таким — и не должен был знать. Фукучи не до конца понимал, почему Дзёно выбрал именно его — при свете дня Сайгику всем своим естеством демонстрировал только пренебрежение, кривя губы на попытки поговорить, либо отпуская саркастичные комментарии. Либо же вовсе не замечая. Не похоже, чтобы с его стороны речь шла — не то что о симпатии — хотя бы об уважении. И Очи быстро оставил попытки подобрать название тому, что между ними происходило. Однако по ночам Дзёно сам приходил и позволял делать с собой что угодно — жёстко брать почти без подготовки, связывать руки, прижимать к полу. Дзёно сам этого просил, игнорируя любую нежность. Направлял чужие руки, крепче сжимая их на собственном горле, и в конце концов Фукучи чувствовал, что им просто руководят, словно марионеткой. Что сам он, отчаянно вбивающий тело Сайгику в кровать, оставляющий синяки на его белых бёдрах, ничего на самом деле не контролирует. Не то чтобы его это полностью устраивало. Но он знал, что ответов он не получит, а его нежность будет высмеяна и отвергнута. И в конце концов он просто смирился с такими правилами. Ему лишь хотелось задержать то мгновение, в котором Дзёно — оттраханный, вымотанный — ронял голову на его грудь, случайно касаясь её губами. Всего несколько минут, в которые Сайгику позволял себе побыть уставшим и таким настоящим. Фукучи хотелось не отпускать его, хотелось, чтобы он хотя бы раз остался с ним до утра, позволяя просто обнимать и прижимать к себе. Но этого не происходило. Очи знал, что не сможет по-настоящему приручить его. Дзёно делал лишь то, чего хотел сам, и, будучи жестоким к другим, он так же был жесток и к самому себе. Фукучи думал, что понимает его. Думал, что сможет это уберечь. * Когда Дзёно пошёл против него, ни на секунду не обернувшись на то, что между ними было, Фукучи наконец понял. Всё это время, даже в редкие минуты, когда он мог гладить Сайгику по голове, слушая громкое дыхание и забывая обо всём мире — Всё это ничего не значило. Всё это время он был совсем один.