Зимний День

      Зима в этом году выдалась суровая. Намного злее и холоднее чем в прошлые десятилетия. И ранняя. Некоторые листья ещё не успели опасть и сохраняли свой завядше-зеленоватый оттенок. Все нормальные люди кутались в тёплые одежды и спешили по домам, пока на улице валил крупный снегопад. Благо без ветра, но это не преуменьшало того, что ситуация для деревни выглядела катастрофично.       Среди домов, где кусты ещё теплили последние признаки жизни, прижимаясь к стене, сидел монах, поджавший ноги к груди. На нём были слишком тонкие, старые и местами рваные одежды, не созданные для такого времени года. Но это было хоть что-то.       Сил на возражения уже не было. Глаза слипались, а пальцы рук и ног уже не покалывало от холода — он перестал что-либо чувствовать ещё пол часа назад. Или час? Время теперь текло совершенно по-иному.       Безумно холодно…       Та пара слёз, что не так давно скатились из уголков глаз, успели оставить солёные дорожки, которые едва-едва покрылись льдом. Аномальная зима для их страны, застала его врасплох. Кажется, что скажи ему кто-то встать и пойти, юноша не сможет даже голоса подать. Едва ли «закоченел» могло передать хотя бы толику его состояния. Он тихо, едва ощутимо выдохнул, не ощущая собственного дыхания. Шляпа укрывала его голову от снега, но это не спасало от холода, как и промерзшее влажное одеяние. Даже Жоё вяло шевелилась в его рукаве, робко опутывала его, словно стараясь согреть.        Тщетно.       Ему были приятны её попытки — такие отчаянные, бесполезные, но полные искреннего намеренья. Это не грело тело, но грело душу. Он хотел сказать ей спасибо, но не смог выдавить из замерших губ и слова. Глаза слипались.       В этой деревне никто не захотел приютить бродягу, никто не протянул руку помощи и куска хлеба. Никто. Но уже не обидно, уже не грустно. Он давно смирился с таким поведением людей и существованием деревень, негостеприимных к чужакам. Не так далеко был храм Наньяна, но… имеет ли он права идти туда, чтобы согреться? Вряд ли.       Мороз пробрался под кожу, угнездился в костях и завел свою страшную и манящую колыбельную.       Но если он сейчас уснёт — будет плохо. А идти в такую погоду вперёд — бессмысленно. Лучше стать ледяным изваянием тут, чем закоченеть в сугробе, и потом тратить силы, вырываясь из-под слоя снега, словно из земли. С него хватит такого опыта в жизни.       От столь отчаянного и горестного положения ему было в пору выть, рыдать, но… это сделает только хуже. Он израсходует последнюю каплю сил. Слёзы замёрзнут, покрыв коркой льда обмороженное лицо. Внезапно послышался звон цепочек и хруст снега. Се Лянь даже не повернул головы, просто смотрел в никуда. Уже нет разницы кто пройдет мимо.       Очередной выдох. Изо рта уже не шёл как раньше пар. Его тело, скорее всего, израсходовало остатки тепла, с трудом скопленные в непогоду. Его Высочество со смехом подумал, что воды у него зато вдоволь. Пусть даже холодной и хрустящей под окоченевшими пальцами.       Он слушал мелодичный звон цепочек, ожидая, что некто пройдёт мимо и затихнет в дали, оставляя его в заснеженном одиночестве. Но, вопреки всему, звон остановился прямо напротив него. Все, что он видел — тёмные сапоги, выделяющиеся на белоснежном ковре, и часть светлых штанов. Голенища обрамляли серебряные цепочки, судя по всему, и издающие этот мелодичный перезвон.       Послышался рваный выдох. Некто присел рядом с ним, едва заметными движениями стряхивая снег со шляпы и приподнимая её. Монах видел только часть лица. Глаза слипались от холода и усталости, поэтому он не мог рассмотреть все лицо. Кажется, ему что-то говорили, но Се Лянь не понял ни единого слова. И сдвинуться не мог. Уже на грани затухающего сознания в какой-то момент почувствовал, как земля под ногами пропала, а его подняли вверх. Влажные одежды стали ощущаться явственнее, но это уже не тревожило так сильно, как первые часы. Он едва не чувствовал этот обжигающий холод.       Уже нет…       Тяжелой головой он откинулся на грудь, запахнутую в ярко-алые одежды, что резали глаза на фоне белоснежного окружения. — Уже не… холодно… — пролепетал парень, сдаваясь и закрывая глаза.        Он не мог видеть гримасу боли на лице незнакомца, но мог чувствовать, как чужие руки сильнее прижали его к себе. Он от них не исходило тепла.       Или он уже не мог его чувствовать?       Но что он смог почувствовать — это тепло, последовавшее после. На душе стало легко, а телу приятно.       Если это был сон, то юноша все душой не хотел, чтобы он кончался. Если это иллюзия, то пусть он пробудет в этой иллюзии как можно дольше. Лишь бы не возвращаться к той заснеженной, холодной, одинокой реальности.