Тяжесть атомного неба

Война оставляет такие следы, что не разгладить лазером, не выговорить психологам, не выплакать в подушку. Она оставляет их внутри: в сердце, в голове, в крови. Настенные часы стучат в такт детонатору — Салим помнит оглушительные взрывы, от которых закладывало уши так сильно, что шла кровь. Вода из крана капает на дно начищенной раковины в такт пульсации в висках — Салим помнит, как она впервые стала тяжёлой, когда ушла жена, и невыносимой, когда началась война. Аккурат после ухода жены. Ирония — не иначе. В Ираке март две тысячи пятого выдаётся холодным: на улице днём всего лишь плюс три градуса. Салим привык к таким холодам, они не впервые, у него и тёплая одежда есть. На матёром Салиме зелёная, под цвет уютного сада за домом, куртка смотрится красиво, но вот Джейсон в ней почти тонет. Джейсон, избалованный южной жарой, холод терпеть не может, а тёплых вещей у него нет. Покупать наотрез отказывается, говорит, деньги надо беречь: учёба Зейна стоит прилично. Поэтому таскает вещи Салима одну за другой, но чаще всего — тёплую зелёную куртку. Джейсон в ней тоже красивый, так Салим говорит. И говорит не потому, что куртка тому идёт, а потому, что Салиму нравится, когда Джейсон носит его вещи. Нравится, что после этого они пахнут Джейсоном — так, что и стирать не хочется. Но приходится: Салим грязь терпеть не может, поэтому фронт уборки он всё же берёт на себя. А Джейсон берёт на себя готовку обеда. Оказывается, он отлично готовит супы, кто бы мог подумать. Салим свинину не ест вообще, а Джейсон, обожая её, тоже не ест — в знак солидарности. Ну и чтобы не пришлось потом час чистить зубы, потому что Салим его тогда даже в постель не пустит, не поцелует на ночь, как Джейсон любит, и не обнимет, когда ему будут сниться ужасы. А ужасы сниться обязательно будут. В них опять будет кровавое месиво, в котором, по словам Джейсона — задыхающегося и особенно шепелявящего в такие моменты, — Салим будет умирать сотню раз. Джейсон будет смотреть на все эти смерти и не сможет ничего сделать. Будет видеть, как вампиры выдирают когтями глаза, прогрызают клыками горло, протыкают лапой насквозь. Всегда — Салима. Никогда — Джейсона. Он в этом кошмаре вечный наблюдатель. Салим будит его сначала осторожно, а потом резко. Выдёргивает из глубокого сна и шепчет, что он рядом. Он не спрашивает, что снилось Джейсону: по его ошалелым глазам, по сбитому дыханию и дрожащему телу понимает, что ничего хорошего. Первый стакан воды Джейсон выпивает так лихорадочно, словно не пил месяцами, а второй — всё же помедленнее. Тихо благодарит Салима, прижимает ладонь к мокрому рту и прикрывает глаза. Молчит. Салим тоже молчит, но отнюдь не оттого, что нечего сказать. Салим знает, что в такие моменты с Джейсоном лучше не говорить. Молчание Османа громкое: в нём поддержка, тепло, забота — всё, что нужно близкому человеку. Молчание Колчека тоже громкое, но в нём нет тепла. Лишь клубок спутанных мыслей, к которым Колчек не подпускает. Свой тяжёлый характер он показал ещё в пещерах, но тогда Салим пытался выжить. Принимать близко к сердцу чужой норов было некогда. Но после злосчастных пещер с этим стало сложнее. Салим помнит, как Джейсон сорвался на него, когда он попал под горячую руку во время их первой ссоры. Тогда Салим понял, что тема «дома» у того до сих пор сидит непрощённой обидой и каждый раз высекает огнивом искру в его глазах. Гнев Джейсона ранит. Стену, которую он возводит в мгновение ока, не пробить. За ней до него не докричаться и не достучаться. Голос утонет в толстом бетоне, ладони — в крови с костяшек. Пуля её не пробьёт, землетрясение не разломит. Ничто не сломает, кроме самого Джейсона, но нужно ждать. Салим ждать умел, но слова, что Колчек бросил в сердцах, кололи тупой болью. «Ты, блять, меня, сука, не знаешь», — голос хриплый, рычащий, злой. Режет душу ножом и обжигает кипятком. Салим переживает, потому что ближнего надо знать от и до, иначе это не ближний. Салим знает, что Джейсон — бывший наркоман. Знает, что в горячих патриотичных речах дом Джейсона — США, но настоящего дома — с теплом, с уютом, с любовью — у него нет. Знает, что Джейсону уже тридцать два и что в своей жизни он праздновал день рождения от силы раз пять, два из которых — с Салимом. И ещё несколько мелких фактов вроде любимого блюда и любимого цвета, любимой музыки и любимого фильма. Вкусы у них с Джейсоном совершенно разные, но Салим их принимает и понимает. Салим знает, что смех Джейсона так заразителен, что невозможно не смеяться в ответ, и знает, что его искренняя улыбка ярче солнца и красивее рассвета. Знает, потому что никогда не забудет, как тот ворвался в его комнату, когда они только-только пережили ту миссию и их держали под стражей АЕГИС. Дверь с громким лязгом отскочила от стены, оставив мелкий след, а сам Джейсон подлетел к Салиму и ткнул какими-то бумагами тому в лицо, радостно выдохнув: «Мы свободны». Салим ему не поверил, а после прочтения документов почти что расплакался и посмотрел на Джейсона, активно кивающего и прикусывающего губы. Эту отличительную черту он тоже запомнил: тот всегда кусал губы, когда сильно радовался. На вопрос «как?» Колчек стал что-то активно описывать, жестикулировать, смеяться и вздыхать от того, как быстро тараторил. Салим успел понять только то, что Кинги помогли, посодействовали. Колчек — Салим не верил своим ушам — сложил полномочия. А на вопрос «что теперь делать?» он почесал затылок, смущённо улыбнулся и, поправив кепку, протянул: — Пустишь меня пожить у тебя? А то мне как бы… больше и негде. Осман в ответ рассмеялся и кивнул. Он избежал заключения в кэмп-слэйерских стенах или где похуже — в Абу-Грейб, но был благодарен Джейсону не только за это. Больше всего он был благодарен за то, что тот, зная Салима всего лишь пару часов, вернулся за ним в кромешный ад, сказав: «он — один из нас». Был благодарен за то, что тот с одним ножом набросился на вампира, чуть сам не помер, но Салима спас. За то, что «я отсюда выберусь» превратилось в «мы отсюда выберемся, веришь?», а потом в «я нас вытащу, поверь». За то, что заставил Салима прокричать морпеховское «ура», хотя он и не был морпехом. Поймав на себе недоверчивые взгляды чужой команды, Салим понял тогда, что Джейсон был единственным, кто по-настоящему хотел этого и ждал, когда Салим прокричит «ура». Он прокричал: сначала неуверенно, робко, словно боялся, что это очередная непонятая им шутка, а потом, встретившись с почти гордым взглядом Джейсона, прокричал громче, увереннее. А потом они сражались целых шесть минут в затмении. Прячась в сумеречных тенях, вампиры продолжали затравливать их, пытаясь подцепить лапой, но Джейсон и Салим сражались спиной к спине. Настоящие щит и меч. Когда Колчек в ярости закричал сквозь скрипучий вой монстров: «Я ёбну в глаз ножом каждого блядского упыря здесь, но ты вернёшься к сыну, ты слышишь меня, Салим?!», — тот понял, что Колчек — «щит» не только на словах. А затем убедился в этом, когда приехавшая спасательная группа наставила на иракца винтовки, а Колчек одной рукой велел им отступить и закрыл Османа собой. Салиму этого было достаточно, чтобы понять: внутри что-то болит, когда Джейсона нет рядом. Это «что-то» болело, когда он слышал его крики за тонкой стеной: ему снились кошмары. «Что-то» болело, когда Джейсон яро и грязно ругался на следователей и стучал кулаками по столу. Это «что-то» перестало болеть, когда они вернулись домой; когда Салим показал Джейсону гостиную, но не впустил в свою комнату. Там было ужасно грязно: он запустил быт, когда жена ушла. А Джейсон рассмеялся ему в ответ, сказав, что у него дома до сих пор стоит гора немытой посуды. — Не хочу, чтобы ты умирал, — вдруг говорит Джейсон, вырывая Салима из потока воспоминаний. — Я не умру, — он целует того в висок и крепко обнимает. — И ты не умирай. Джейсон молчит, только кивает и, кажется, проваливает в очередной сон. Салим не помнит, в каком часу он сам заснул, но утром встаёт как всегда раньше растянувшегося по всей постели Джейсона и варит кофе на кухне. Арабика для Колчека слишком крепкая. Его задница, как шутит Салим, оказывается, создана для жёстких падений, но не создана для горького кофе, поэтому он добавляет туда две ложки сахара и хорошенько размешивает. Джейсон подтягивается на кухню только тогда, когда на столе уже стоит горячая, исходящая паром яичница, поджаренный самун и кофе. — Бля буду, Салим, твоя жена охуеть как проебалась, когда ушла от тебя, — тянет Колчек. Он ещё помятый, голос отдаёт сонной хрипотцой, ломается на гласных сильнее обычного. Салим успевает рассмотреть подтянутый живот под задравшейся футболкой и острые ключицы, что выглядывают из большого выреза. Джейсон очень красивый — и в той же степени ужасно наглый: стул скрипит, когда он садится за стол и тянет руку к хлебу. — Зубы почисти сначала, — шугает его Салим, давая по ладони газетой. — А можно поесть сначала? — отшучивается тот и снова тянет руку, а потом шипит, потому что получает уже не по ладони, а по лбу. Кепка не защищает: она хранится в комоде. Джейсон её не выбросил, а Салим не стал настаивать, пускай хранит её как память о былом. Салим свою балку тоже не выбросил, теперь она служит пугалом в маленьком саду. — Нельзя. Иди чисти зубы, — чеканит он, угрожающе покачивая свёрнутой газетой. — Теперь понимаю, чего жена твоя свалила, — встаёт Колчек с тяжёлым вздохом. Он шутливо улыбается, в его словах нет желания задеть, лишь шутка, подъёбка — как говорит сам Джейсон. Но Салиму больно. Салиму больно так, что улыбка тонет в печальном выражении лица. Он ничего не говорит, лишь смотрит вслед тяжёлым взглядом и поджимает губы. Крутит в голове мысль «он не хотел, он пошутил, он же не со зла». Сегодня Салим наконец понимает, что разница между словами злого и шутливого Джейсона — лишь в интонации. Говорит обидные вещи с ухмылкой на лице — шутит. Говорит и скалится, морщит нос и сжимает челюсти — злится. Но обидные вещи говорит всегда. Теперь Салим понимает, что имел в виду Ник, когда сказал тогда, в инопланетном ковчеге, что, если прикипеть к Джейсону, дружить с ним станет сложнее. Любить его — и подавно. Когда Джейсон возвращается из ванной, Салим с совершенно каменным лицом сидит за столом и читает газету. Джейсон плюхается обратно на стул и тянется к хлебу, запихивает его в рот и запивает кофе. К яичнице он приступает после двух кусков, оказывается, самун ему очень нравится. Арабская кухня у Джейсона теперь не «ебучая еда арабов», а «блять, как же это вкусно». Салим обычно радуется его аппетиту, но не сейчас. Сейчас он зол, и Джейсон, наевшись, это видит. — Салим? — зовёт он и отхлёбывает кофе. Тянет его так, что у Салима в ушах будто ножом бумагу режут. — Ты можешь не чавкать?! — Ладно, — пожимает плечами Колчек. — А с лицом что? Салим хмурится в ответ, думает пару секунд, а после, столкнувшись с ответным мрачным взглядом, понимает, что скорее он дойдёт пешком до Турции, чем до Джейсона дойдёт, что именно тот сделал не так. — Не шути так больше. — Как? Салим мешкает, часто моргает и сам думает: а как? Подъебательно? Язык не повернётся так сказать. «Говно» — это максимум из поганых слов, на которые он способен. А если и скажет, то Джейсон опять зайдётся смехом, подавится хлебом, начнёт задыхаться и утренняя ссора перетечёт в очередное спасение его задницы. В перспективе Салим не против закрыть эту тему, но она слишком сильно колет под рёбрами. — Мне неприятно, что ты так пошутил, — выдаёт он, найдя выход в решении открыто говорить о чувствах. — А, — хмыкает Джейсон, — жена, типа, как мать? Святое, трогать нельзя, а то Аллах покарает? — Замолчи. Голос Османа звучит так предостерегающе низко, что он сам его пугается. Сжимает челюсти, в точности как Джейсон, и прожигает злым взглядом. Понимает… Старается понимать, что это его защитная реакция и что, возможно, он раздувает из мухи слона. Может, стоило изначально просто принять тот факт, что Джейсон сложный — и с этим стоит смириться. Но нет. Обида режет гортань и встаёт в горле острой костью. Её ни выплюнуть, ни проглотить. Только разговором вытащить, но разговоры с Джейсоном такие же пустые, как и его глаза сейчас. Он не смотрит на Салима, он смотрит сквозь него. Очередная холодная стена, за которой он снова прячется. Салим хочет сказать, но уже мягче, что такие шутки его задевают, что пусть он хотя бы постарается так не шутить, но Джейсон резко встаёт из-за стола, берёт тарелку с яичницей, выкидывает её в мусорное ведро, кладёт посуду в раковину и, бросив через плечо: — Помою, когда приду, — уходит. Хлопает входной дверью и просто уходит. Без куртки, в одних лишь спальных штанах и футболке. Дай Бог, чтобы на ноги хотя бы тапочки надел. Салим поджимает губы. Он совершенно точно знает, что Джейсон посуду не помоет и совершенно точно не знает, когда он вернётся. Медленно убирает со стола, складывает самун в хлебницу, моет тарелки и прокручивает в голове эту ссору. Может, правда высосал из пальца? Может, правда лучше было смириться? Проще самому измениться, чем изменить Джейсона. Одного того, что он сложил полномочия, уже было достаточно, чтобы быть счастливым, ведь всего лишь два года назад он был слепым патриотом с бешенством наперевес. Салим мысленно чертыхается, а затем чертыхается вслух, когда обида виснет на душе тяжким грузом — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Надо покурить. Салим убирает чистые тарелки в шкаф и идёт в комнату, заправляет развороченную постель, застилает её пледом, а затем подбирает пачку сигарет и встаёт у окна. Джейсон не приходит днём, не приходит и вечером. Салим кладёт в холодильник приготовленную рыбу, заваривает кофе на случай, если придётся не спать всю ночь, и снова закуривает. Ждёт. Джейсон возвращается в одиннадцатом часу, шуршит в прихожей, спотыкается обо что-то и грязно ругается. Салим не удивляется, когда выходит и видит его слегка шатающимся. — Это хотя бы алкоголь? — спрашивает он и осекается, понимая, что спросил. Испуганно смотрит на Джейсона и уже готовится извиняться, как тот хмыкает в ответ: — Один — один, хабиби, — и тихо смеётся, а потом достаёт гитару. — Смотри чё у нас теперь есть. — Ты полон сюрпризов, — Салим опирается плечом о стену. — Слушай, я… — Давай я начну, — перебивает Колчек. — Я проебался. Знаю, шутки бывают обидными, а я не фильтрую базар. Знаю, что это хуёво, постараюсь… исправиться. Ты не серчай, ладно? Я всё равно люблю тебя… типа. — Я тебя типа тоже, Джейсон, — передразнивает Салим. Они оба неловко смеются, только Салим — с чувством, как от сердца отлегает, а Джейсон — пьяно, хрипло, маняще на поцелуй. Салим не сдерживается, подходит к нему ближе, притягивает одной рукой за талию к себе и целует: цепко, жарко, как тому нравится. Слизывает с его языка горечь алкоголя и делится своей, никотиновой. Он останавливается лишь тогда, когда Джейсон упирается одной рукой ему в грудь и отстраняется, а второй трясёт гитару. — Я хотел сказать, что выторговал гитару, — Колчек говорит зажато. Осман думает, это для того, чтобы не засмеяться. — Шкет не хотел сначала отдавать, но я пригрозил, что изобью его ею же, если он не отдаст. — Джейсон… — Ты погоди. Он говорит, что обменяет гитару на бутылку пива. Алкоголь у вас же вне закона, пришлось его на рынке у «барыг» искать… — Как ты купил пиво без денег? — Не купил, — хмыкает Колчек. — Украл. — Джейсон… — Быстро и без следов. — Господи, ты был на улице всего один день, а уже успел украсть пиво и обменять его на гитару. Ты невыносим, — восклицает Салим с поддельной досадой. С поддельной, потому что ему всё же смешно, но он скрывает это за натянутой маской серьёзности. Кто-то же в этом доме должен оставаться с головой, пока один шалопай — в Лондоне, а второй — ворует, напивается и приходит домой с гитарой. — Хочу на ней сыграть, идём, — Джейсон тянет Салима в комнату, ватными ногами шаркает по полу, чуть задевает дверной косяк плечом и чертыхается. — Ты много выпил? — тихо спрашивает Салим, садясь на кровать. — Нет, — Джейсон садится рядом, подгибает одну ногу под себя и кладёт на колени гитару. — Просто давно не пил, вот и развезло. Гитара расстроена, звучит фальшиво и режет слух. Салим морщится, а потом с интересом наблюдает, как Джейсон настраивает её, как осторожно пробует каждую ноту, покручивает колки, зажимает струны. Когда он начинает петь, Салим вздрагивает. Хриплый голос пение не портит, лишь придаёт ему шарм, пускает мурашки по коже, заставляет прикрыть глаза и утонуть в тихом баритоне. От пения Колчека веет горячей нежностью, припорошённой печалью; давит на грудную клетку и кружит тяжёлую от мыслей голову. В дрожащем горле ломаются гласные, но сейчас Салим находит акцент Колчека как никогда привлекательным. Интимным. Джейсон с особой нежностью перебирает струны, касается их кончиками пальцев, прижимает гитару к животу и хмурит брови в мучительной истоме. Поёт с чувством, пропускает песню через себя, окунается в неё с головой. Салим чуть ли не ревнует Джейсона к песне, а затем ловит его искрящую энергетику, приятно обжигается о неё и снова вздрагивает. Когда Колчек замолкает, а вместе с тем перестаёт звучать последняя струна — тишина звенит в ушах и свинцовой тяжестью ложится на плечи. — Знаешь, — Салим смотрит с такой нежностью. — Ты убил во мне зиму. Джейсон улыбается так, что кажется, будто веснушки на его лице загораются. Он неторопливо встаёт, ставит гитару к стене и подсаживается к Салиму. — Знаешь, — Джейсон опирается на отставленную руку и обольстительно улыбается. — Я не падок на всю эту вашу арабскую романтику, но так и быть, ты меня закадрил. Смех Салима тонет в глубоком поцелуе. В нём же тонет весь мир. Вместо ощущения пространства — горячая кожа Джейсона, мокрые губы, сбившееся дыхание под ухом и гулкое сердцебиение. С Джейсоном жарко во всех смыслах: жарко потому, что он вспыльчивый, и жарко потому, что с ним сложно. Жарко, потому что он — южанин, впитавший в себя, наверное, весь зной солнца, который только можно себе представить. Постель тоже становится нагретой, а простыни — скомканными, мокрыми. В спёртом воздухе густеет горячее дыхание; острая пульсация в ушах стучит в такт настенным часам. В этом стуке тонут сиплые вздохи, скрип кровати, стоны — сначала тихие, сдержанные, потом — громкие, надрывные. Сегодня Салим понимает, что он очень сильно любит пение Джейсона, но любить его он любит сильнее. Салим знает, что к утру на его плечах будет множество укусов, а на плечах Джейсона — множество отметин. Потому что Салим не любит кусаться, а Джейсон пускает в ход зубы почти всегда. Утренняя ссора служит острой приправой в сексе: Салим вкладывает забытую злость в каждый толчок, а Джейсон охотно отзывается, выгибается, упираясь руками в изголовье кровати. Сводит с ума. Салим не сдерживается. Ночь кажется длинной — под стать оставленным на спине полосам, которые Осман обнаруживает утром, когда смотрится в зеркало. Следы болят, Салим почти морщится, а потом закатывает глаза, потому что проходящий мимо Джейсон на секунду заглядывает к нему, одобрительно хмыкает и уходит. Так доволен собой, будто шедевральную картину написал. Смотря на сверкающего за завтраком Колчека, ничуть не страдающего от засосов по всему телу, Салим понимает, что у того есть два дела, которым он будет отдаваться с головой и на которые никогда не станет жаловаться, — работа и секс. С остальным сложнее, но Салим не против. Он уже привык, что Джейсона хоть палками бей, хоть ногами, хоть приставляй холодное дуло к виску или грози вырезать всю Америку, он всё равно не притронется к грязной посуде. Салим к этому привык. Но к тому, что Джейсон опасается забыться в любви, потому что «первая любовь» пустила ему героин по вене, Салим так и не может привыкнуть. Не может привыкнуть к тому, что Джейсон скрывает что-то в себе, тщетно пытаясь пережить это сам, а потом срывается на Османа в мелочах. Не может привыкнуть к тому, что секс для Колчека порой не проявление любови, а способ забыться, уйти от проблем. Но Салим очень старается привыкнуть, а вместе с тем переключить внимание Джейсона на садоводство. Салим очень любит выращивать тыквы, яблоки и вишню. Джейсон любит апельсины. Просто любит, без всякого выращивания. Салим сажает и их, надеясь, что хотя бы ради апельсинов Джейсон проникнется его страстью. — Я ничего в этом не смыслю, Салим, — спустя месяцы говорит Колчек, стоя в саду, пока Салим копается в грядках с лопаткой. — Я могу тебе показать. Надень что-нибудь на голову, а то солнце жарит. — Ты забрал единственную панамку. — Тогда надень платок. — Может, ещё в паранджу завернуться? — Джейсон, — устало вздыхает Осман. Он перепачкан в земле, но это не самое ужасное. Самое ужасное — это то, каким печальным и уставшим взглядом он смеряет Колчека. Тот неловко переступает с ноги на ногу. — Ладно. Он пропадает на минуту, а потом возвращается, берёт первую попавшуюся лопатку из ящика с садовыми инструментами. — Что нужно делать? — спрашивает он, садясь рядом на корточки. — По… — Салим косится на него и тут же замирает. Взгляд упирается в две нарисованные башни. В тех пещерах Салим особо не заострил на них внимание, но потом, когда узнал, какое тяжёлое прошлое они хранят под собой, смотреть на кепку стало тяжелее. Салим никогда бы не потребовал от Джейсона выбросить кепку, но он был благодарен, когда тот снял её и положил в дальний ящик комода. — Ты чего? — Ничего, — качает головой Салим, продолжая полоть грядку. — Просто кепка… Джейсон кривит бровь, закатывает глаза и разворачивает кепку козырьком назад. — Так лучше? — Да, — отвечает Осман. «Нет», — думает он. В отличие от Джейсона, Салим прекрасно умеет врать. В отличие от Салима, Джейсон не умеет распознавать ложь и даже не всегда читает язык тела. Разве что самый явный: злой взгляд, открытое возмущение, недовольную интонацию. Но это всё Осман тоже прекрасно скрывает, поэтому Джейсон просто берёт лопатку и начинает полоть вместе с ним. Они молчат всё это время, и Салим впервые не знает, каким бы разговором разбавить тишину, каким бы вопросом затянуть в разговор — да так, чтобы Джейсон не воспринял вопрос как наезд. — Как Зейн? — проблему решает Колчек. Ему с этим проще, он за «наезд» от Салима не переживает. Зейн старается писать письма регулярно. В них и хвастовство оценками, и лондонские открытки, и фотографии с новыми друзьями, и просьбы передать Тарику привет. Салим уже не волнуется, что Зейн может воровать. После разговора с Джейсоном тот дрожащим от возмущения — и совсем немного от испуга — голосом заявил, что никогда больше не будет криминальничать. Салим до сих пор не знает, что именно тогда Джейсон ему сказал. Тот отмахнулся одним лишь «мы просто поговорили по-морпеховски». Салим тогда насторожился, потому что «по-морпеховски» Джейсона отличалось излишней жёсткостью, но с Зейном всё было в порядке. Это ему даже на пользу пошло. Правда, Зейн в письмах довольно долго называл Колчека «этот американский солдат», что очень печалило Салима. Но в последних письмах он наконец зовёт его по имени. В строчках больше не чувствуется презрение, и Салим этому очень рад. Он не рассказывает Джейсону, что Зейн называл его солдатом. Его морпеховское эго не перенесло бы подобного. — Пишет, что с головой в учёбе. Он очень старается. У него ни одной четвёрки, представляешь? — Все тройки, что ли? Красава, моя школа. — Да ну тебя. Джейсон усмехается и активнее орудует лопаткой. Осман глядит на него украдкой, пытается найти в чертах его лица ответы на свои вопросы. Колчек, кажущийся открытой книгой, в спокойном состоянии всё же нечитаемый. Видно, что он о чём-то думает, но о чём именно — Салим не знает, не видит, не чувствует. Только многозначительно вздыхает, но этот вздох тонет в шелесте весеннего ветра. В две тысячи шестом апрельские вечера выдаются молчаливее вечеров марта две тысячи пятого. Салим думает, что это пока что. Просто кризис, такое бывает, такое просто нужно пережить, как нужно было пережить войну ради Зейна. Салим верит, что всё ещё наладится. Салим верит, что всё ещё наладится, когда из-за очередной раздутой из ничего ссоры Джейсон разбивает тарелку и сильно ранит руку, а потом отталкивает Салима и шипит, чтобы тот не подходил. Ближайший час Колчек проводит в запертой ванной, а Салим — в компании пачек выкуренных сигарет. Салим верит, что всё наладится, даже тогда, когда в один из дней он возвращается с рынка и застаёт Джейсона смотрящим телевизор. В чёрном ящике фонят громкие голоса, грохочут взрывы, трещит стрельба и ревёт военная артиллерия. Салим не спутает это нагромождение звуков ни с чем другим, он слышит их уже из прихожей. Проходит на кухню, кладёт пакеты с продуктами на столешницу и идёт к сидящему на полу Джейсону. — Что ты смотришь? — осторожно спрашивает он, натягивая улыбку. — Телевизор, — тот даже не отрывается от него. — А что показывают? — глупый вопрос. Салим поджимает губы, но он должен услышать. Джейсон должен в привычной ему манере посмеяться, подшутить над вопросом и наконец посмотреть на Салима. Джейсон не шутит, не смотрит, даже не рыпается. Отвечает как отрезает: быстро, холодно, безэмоционально. — Войну. — Войну… — тихо повторяет Салим и бегло смотрит в сторону комода. Молчит. Джейсон тоже молчит. Лишь телевизор вещает, пропагандирует, вбивает и выбивает мысли. — Выключи, — хрипло шепчет Салим. — Выключи, — громче повторяет он — так звонко, что Джейсон наконец отрывается от экрана, смеряет его хмурым взглядом, но телевизор всё же выключает. Когда он встаёт с пола, Салим его благодарит. — Ну и? Недоволен. Салим тоже недоволен, но ещё больше сконфужен. Ему так неловко, словно перед ним не близкий человек, а кто-то совершенно чужой. — Пойдём… — он старается тепло улыбнуться, прячет печаль в дрожащих губах, протягивает Джейсону руку. — Пойдём в постель? Джейсон косится на ладонь несколько секунд, а затем кивает: соглашается. Салим даже на мгновение удивляется, что напряжение в комнате не переросло в очередную ссору. Колчек тоже старается улыбнуться. Осман видит в его лёгкой ухмылке множество невысказанных слов, накрытых очередным куполом, выстроенным из стойкости. Горько. Салиму горько, но он это тоже скрывает. Постель не спасает, напряжение не служит острой приправой в сексе — и сам секс не помогает. Он быстрый, импульсивный, почти что злой. В укусах нет страсти, в отметинах нет любовного порыва. Стоны тихие не потому, что «соседи услышат», а потому, что нет той кипящей близости, что заставила бы сгорать и стонать в голос. Когда Салим, укрывшись лёгким покрывалом, лежит на спине, он замечает, что потолок в доме слегка обшарпанный, требует отделки. Нужно ещё купить новую зубную пасту, пропылесосить ковры и протереть окна. Салим забивает себе голову разными мыслями, лишь бы не думать, что ему внешне до лежащего рядом Джейсона — рукой подать. А внутренне ему до Джейсона — пропасть. Нагретая после секса постель кажется до ужаса холодной, а от рядом лежащего Джейсона уже не веет южной жарой. Он молчит. Снова думает о своём, а Салиму до скрипа зубов хочется узнать, о чём. Так же сильно ему хотелось вернуться к сыну в пещерах. — Знаешь, — вдруг начинает он, тяжело сглатывая и надеясь, что Джейсон его слышит. — У меня ощущение, что я тебя принудил… Будто изнасиловал. Колчек съёживается. Салим — тоже. Собственное сердцебиение разрывает грудную клетку, дробит рёбра и пульсирует в горле. Звенит в ушах приевшееся до тошноты безмолвие. — Херню не неси, — рубит Джейсон. Салим прожигает его взглядом, потому что от ответа легче не становится. — Глупости это, не волнуйся, — смягчается он и прикрывает глаза. Осман тоже почти жмурится и сдерживает внутреннюю дрожь. Легче не становится, но он всё ещё верит. Верит, когда Колчек продолжает мучиться от кошмаров, кричать по ночам и будить Салима. — Ебучие травмы, — ругается он. — Чтоб они все переебались между собой, — Колчек со злостью сжимает стакан в руке, и Осман опасается, что он вот-вот сломается и снова поранит Джейсону руку. — И она чтоб тоже переебалась. — Кто? — тихо спрашивает Салим. — Война. Он понимающе кивает и осторожно кладёт ладонь на его колено. — И гражданку туда же, — вдруг говорит Джейсон. — На ней вечно выливается вся та хрень, которая на войне образуется. Только война держит в форме, а гражданка разъёбывает кукуху только в путь. — Твоего друга война в форме не держала, — подмечает Салим, вспоминая ту историю, рассказанную Джейсоном. — Ник не создан для войны. Он на ней ради денег для семьи. Прям как ты. Оплата учёбы? Вы с одного конвейера. В ночи трещит свеча, мигает пламенем, почти угасая и снова распаляясь. Всё верно. Салиму было плевать, кто победит в этой войне, а кто проиграет. Всё, что имело для него значение на ней, — это деньги, на которые можно было построить сыну будущее. Салим Ника понимает. Всё ради семьи? Это правильно. Джейсон Ника тоже понимает, только раздражённо фыркает, но это не потому, что злится, а потому что и у Ника, и у Салима есть жизнь на гражданке, есть куда приткнуться, есть в ком согреться. — Джейсон? — М? — Не уходи. Настенные часы стучат очень громко; кажется, что где-то неподалёку грохочут бомбы и взрываются снаряды. Грохочет сердце за рёбрами и взрываются в голове спутанные мысли. Просьба Салима звучит как мольба — отчаянная, жгущая горечью язык. Салим верит. Верит, верит и верит. — Я не уйду, — хмыкает Джейсон и вздрагивает от внезапных, крепких объятий, в которых Салим сжимает его с такой силой, будто боится, что тот вот-вот исчезнет. — Не уйду я. Ник бы рассмеялся, будь он рядом. Салим не смеётся, только жмурится до яркого фейерверка в глазах и поджимает губы.       

***

С Джейсоном становится холодно. Во всех смыслах слова. Холодно потому, что он тащит все три вентилятора в комнату, ставит их перед кроватью и засыпает под стрекот лопастей. Холодно потому, что зимой он тащит все тёплые вещи Салима, оставляя тому лишь пару-тройку кофт. С Джейсоном холодно, потому что с каждой незначительной ссорой он всё больше замыкается в себе, давит обиду и не идёт на контакт. Говорить по душам не получается: в две тысячи седьмом Колчек начинает всё чаще пропадать из дома. Его нет утром, когда Салим переворачивается на бок и накрывает рукой охладевшее постельное место. Его нет днём, когда Салим в сотый раз убирает дом, протирает пыль в углах и проверяет комод на наличие кепки. Она на месте. Салиму чуточку легче. Джейсон приходит вечером. Совершенно один: без пакетов с едой, без какой-нибудь гитары или любого другого инструмента. Он просто приходит, скидывает ботинки, шагает в гостиную и сталкивается с хмурым взглядом Османа. Отзеркаливает его и складывает руки на груди. — Ну что? — Где ты был, Джейсон? — голос предательски дрожит. — Будешь отчитывать меня? — Просто ответь мне. — Гулял. — Целый день? — И что? — Джейсон кривит губы и опасливо усмехается. — Запретишь мне выходить из дома? Или будешь ходить вместе со мной и контролировать каждый мой шаг? Или, может, посадишь меня на цепь, как собаку? Что тебе больше по вкусу, а? — Правда, — резко и безэмоционально. — Но Ник верно сказал: у тебя на неё не хватит духу. Хватало ли когда-нибудь? Взгляд Колчека яростный, свирепый; в руках скребётся злость, а в горле застревают последние ругательства. Салим всё это видит, хмыкает, а у самого — отзеркаленный холод. — Думаешь, я тебе изменяю? — ядовито фыркает Колчек, сокращая расстояние. Салим не отвечает, теперь его очередь молчать. — Думаешь, пропадаю, потому что прыгаю по членам? А? — Джейсон слегка толкает Салима в грудь и снова наступает. — Давай, спроси меня. Спроси, кто они, сколько их было. — Твой взгляд. — Чё? — Твой взгляд, — улыбку Салима растягивает печаль. — Ты смотришь на меня прямо как в тот день, когда взял меня на мушку в пещерах. С ненавистью человека, чью страну я оскорбил. — И чё это значит? — Лучше бы ты мне просто изменил. В ушах звенит как после взрыва. Джейсон смотрит на Салима с таким неверием, что будь это песчаная буря — Ирак бы замело до краёв. А Салим впервые смотрит безнадёжно, сквозь Джейсона, а затем уходит в комнату. Пока он поджигает сигарету, пока он открывает окно и выдыхает горький дым на улицу, на кухне что-то разбивается. Кажется, посуда. Вот хрустит стул, а вот что-то тяжёлое падает. Салим не оборачивается, когда дверь резко открывается и с грохотом ударяется о стену. — Всё разбил? — спрашивает он через плечо. — Нет, — шипит Джейсон. — Твоё ебало ещё осталось. Осман тушит сигарету, оставляет её в переполненной пепельнице и разворачивается. — Бей. Джейсон перед ним взъерошенный, ужаленный яростью, с гневными глазами, с желваками на острых скулах и с кровоточащими костяшками на руках. На вид он весь напоминает кипящий чайник. Салим «снимает его с плиты» только потому, что устал и хочет спать: — Будешь бить? Или снова сбежишь? Срабатывает. Всегда срабатывает; с Джейсоном — уж точно. Он тут же срывается с места, большими шагами преодолевает расстояние, хватает Османа за воротник рубашки и заносит руку. Замирает так, только взглядом прожигает и морщит нос. Луна в Ираке светит ярко, просачивается сквозь открытое окно, удлиняя тени предметов. Салиму кажется, что он видит слёзы на чужих глазах, но убеждается в этом лишь тогда, когда Джейсон шмыгает носом и со свистом вздыхает. А затем бьёт: со звериной яростью колотит стенку кулаком. Бьёт по ней ещё раз, а потом ещё и ещё — и так до тех пор, пока не виснет на Османе, полностью обессиленный. Салим видит, как пачкается в крови его бежевая рубашка. Надо будет замочить её в холодной воде с солью, а потом прибраться в доме, проверить, нет ли на полу осколков. Ещё купить новую посуду и залатать вмятины на стенах. Ещё надо полить грядки и прополоть их, проверить, как там тыквы, не съели ли их прожорливые гусеницы. Салим цепляется за эту вереницу бесполезных мыслей лишь для того, чтобы не поддаться слепому желанию обнять Джейсона, прижать его дрожащее от эмоций тело к себе и горячо поцеловать. Джейсон всё это делает сам: находит сухие губы Салима, прижимается своими, мокрыми от слёз, целует пылко, жадно. В этом поцелуе нет страсти, и вкус его совсем не сладкий. Даже не горький. Он холодный и сырой, как полуфабрикат в холодильнике. Джейсон прижимается к Салиму всем телом, тянет его к постели, но тот обхватывает чужие руки и отстраняется. Он не будет решать проблемы так, как Джейсон: сбегать от них в секс. Он вообще не будет решать эти проблемы: их слишком много, они наваливаются снежным комом, а у Османа банально нет больше сил на это всё. — Я всё испортил, да? — голос отдаёт дрожью. Осман слышит, как Джейсон прискорбно улыбается. — Ну, посуду нужно будет купить… — Я не про посуду, — отрезает Колчек. — Я про твою жизнь. — После Зейна ты — лучшее, что в ней есть, — выдыхает Салим, а у самого руки потеют и голос дрожит. В висках колет так сильно, что голова вот-вот лопнет. Вкус у этих слов почти что гнилой. Слова скрипят на зубах, режут язык, доверху набивают горло песком. Лучшее, что в ней есть? После Зейна Джейсон — это всё, что у Салима есть. Тяжело быть однолюбом. После ухода жены он полностью посвятил себя сыну. Джейсон пришёл в его жизнь внезапно, без предупреждения — как ураган, который синоптики не смогли предсказать. Салим прямо в одежде ложится на остывшую постель, двигается на самый край и поворачивается к Колчеку спиной. Тот тоже лежит к нему спиной и громко дышит. Не спит, снова о чём-то думает, и снова — про себя. Салиму интересно, сколько тревожных мыслей пронеслось у Колчека в голове за все те года совместной жизни и сколько из них он решил озвучить. Как-то он сказал, что привык решать свои проблемы самостоятельно ещё в пятнадцать, когда отец всё чаще стал избивать мать. Джейсон не знает, что такое открытый диалог, честность до наготы души, абсолютное доверие. Любовь. Ничего из этого Джейсон не понимает и даже не позволяет себя этому научить. В его голове барьер, который он не может переступить. Этот барьер — многочисленные травмы. Салим понимает, что одной «семьёй и любовью» их не вылечить, хоть и верит в это слепо, с каждым днём понимая: пропасть между ними становится всё глубже и длиннее. Салим засыпает с саднящей мыслью, что лицо Джейсона на том конце обрыва уже не разглядеть. Утром Салим находит убранную гостиную, вычищенный от осколков пол и стул с приколоченной обратно ножкой. Через день Джейсон покупает новую посуду. Салим прослеживает на его лице сожаление и борется с очередным желанием обнять его, поцеловать в загривок, прижать к себе, назвать тупым идиотом, болваном с сеном в голове, ишаком. Выругаться на него последними едкими словами, чтобы стало легче, а потом всё же простить. И чтобы всё было как раньше: как в две тысячи третьем, когда они только-только съехались и не было ни одного места в доме, где бы Салим с жадностью не прижал Джейсона к себе. Как раньше уже не будет. Не будет как в две тысячи третьем, когда они только познакомились, поцапались, а потом Салим вскружил голову Джейсону — так же как и он сам вскружил ему, Осману. Не будет как в две тысячи четвёртом, когда они целовались возле калитки и вместе смеялись с косых взглядов соседей. Не будет как в две тысячи пятом, когда Зейну выдалась возможность позвонить отцу по домашнему телефону и они разговаривали целый час, в течение которого Джейсон то и дело тараторил: «Передай ему привет! А теперь передай, что, если будет воровать, я лично приеду и выпорю его! Передай ему, что больно будет! Передай! Салим, куда ты пошёл?! Телефон на проводе!». Будет как в две тысячи восьмом, когда душное молчание друг с другом достигнет своего предела; когда совместная жизнь растворится в рутине — настолько, что они скорее будут походить на сожителей, чем на партнёров, некогда деливших постель. «Некогда», потому что Джейсон переедет в гостиную, на диван. Будет как в две тысячи восьмом, когда Салим всё чаще будет заставать Джейсона то бегающим по улицам, то отжимающимся на заднем дворике, то смотрящим телевизор. В ящике одна картина — военная, пропитанная пропагандой; кто кого, где и когда — всё это с утра до ночи. Салима уже тошнит. Последней трещиной в чаше становится ночь, в которую Джейсона впервые нет дома. Салим не находит себе места, не смыкает глаз от переживаний и думает, что, когда Джейсон вернётся, он всыплет ему по первое число и выругается на него последними словами. Ночью вероятность того, что тебя грохнут, больше в тысячу раз. А Джейсон — агрессивный южанин, которому нарваться на драку — как два пальца оплевать. А ещё Джейсон хоть и бывший, но морпех. Он напоминает об этом, когда возвращается домой утром и застаёт в коридоре Салима, дрожащего от злости и испепеляющего глазами. — Прежде чем ты начнёшь ругаться, — начинает он и ровным шагом проходит на кухню. На лице сверкает внезапная решимость, во взгляде — непонятно откуда взявшаяся сталь. — Нам надо поговорить. — Гляди-ка, — хмыкает Салим, складывая руки на груди. — Спустя годы кризиса ты созрел для разговора. — Сядь, — Джейсон чинно подходит к столу, садится за него и указывает глазами на соседний стул. — Пожалуйста, сядь. Вымеренный тон, вытянутый стан и стылый взгляд отчуждают Колчека от Османа. В нём нет ничего от того Колчека, которого Салим полюбил в тех пещерах; от того Колчека, с которым он делил все радостные и горестные моменты своей жизни. Тот Колчек за огромной стеной, до него не достучаться. Салим говорит не с просто Джейсоном, а с лейтенантом Джейсоном Колчеком. Вопрос «что пошло не так?» ножом вонзается в шею. Тяжело дышать. — Ты всегда будешь для меня единственным человеком, которого я любил на этой грёбаной войне. Знал бы ты, как я благодарен тебе за эти года… Я никогда не перестану восхищаться тобой, Салим. Осман сидит молча, скребёт ногтем поверхность стола, загоняет под ноготь занозу. Даже не дёргается от боли: та, что в груди, всё равно сильнее. Джейсон тянет с ответом, стучит пальцем по столу, шмыгает носом и потупляет взгляд. Кепки на нём нет, под козырьком глаза не спрятать, приходится опускать их, чтобы собраться с духом. Салиму кажется, что тот готовится произнести что-то страшное. Он не ошибается. — Я записался в Багдад, — голос звучит набатом; уши закладывает как от слишком громкого звука. — Что? — В Багдад, — повторяет Джейсон, после чего пускает пулю в лоб: — На войну. — Я понял, что не сад выращивать, Джейсон, — огрызается Салим, а затем с силой стягивает губы в линию, опускает взгляд и сцепляет в замок трясущиеся руки. — Что ты будешь там делать? — Ну, там стенка на стенку конкретная, — смеётся тот, потирая ладони. — Какая-то херня происходит у них, будто территорию поделить не могут. — А ты там что будешь делать? — Ну, я говорю, они с этими стычками забыли, против кого мы вообще воюем. «Аль-Каид», вон, вообще не парится, под шумок бомбы хреначит, а мы… — Джейсон, ты не понял, — голос Салима звучит дребезжащей, туго натянутой струной; кажется, она сейчас порвётся и порежет пальцы. — Что ты там будешь делать? — Воевать, Салим, — сухо, по факту, как отчёт о внезапном инциденте. Джейсон поднимает глаза и впивается стальным взглядом. Он не шутит и не увиливает от ответа, он действительно идёт туда, чтобы просто-напросто воевать. — После стольких лет? — Осман тихо смеётся. — После твоего признания, что ты на войне потому, что тебе некуда было больше идти? Что ты там будешь делать, Джейсон? Сбегать от очередной жизни, копить кучу травм, а потом лежать на песке полумёртвый, пока какой-нибудь солдат не добьёт тебя? Или же ты сам себя пристрелишь? Скажи мне, просто, чёрт… — он тяжко вздыхает, чтобы собрать воедино последние крупицы самообладания. — Скажи мне, Джейсон, что пошло не так? Осман сокрушённо выдыхает и облизывает сухие губы. Внутри тянет так, будто ему горячими хирургическими ножницами разрезают грудину и вытаскивают оттуда сердце. — Разве ты не видишь? — улыбка Джейсона полнится терпким сожалением; им можно захлебнуться и в нём можно утонуть. — Мы ссоримся без конца… Салим, — он выдерживает секундную паузу. — В этой жизни я умею хорошо делать только две вещи: портить жизнь и воевать. Понимаешь? — Ты идиот. — Я знаю. — Полнейший ишак. — Знаю. — Это всё, что ты хотел мне сказать? — Салим откидывается на спинку стула и расправляет затёкшие плечи. — Отпусти меня. — А если не отпущу, всё равно уйдёшь? — Уйду, — отвечает Джейсон и опускает взгляд под очередную кривую улыбку. Салим знает, это — его чёртова защитная реакция. Смеяться и улыбаться, когда невыносимо больно, а потом храбриться и выпячивать изрешечённую грызливой совестью грудь. Это — кирпич его непробиваемой стены. Это всё — Джейсон Колчек. И Джейсона Колчека хоть сажай на цепь, хоть запирай в подвале, хоть привязывай к кровати скотчем, верёвками — всё равно вырвется, всё равно уйдёт. Его зверя в клетку не посадить и не запереть в ней; его можно лишь убить. В противном случае ничто не удержит: ни любовь, ни комфорт, ни уют. Он всё переживёт, ко всему охладеет, всё переварит рано или поздно, как толстый кусок мяса с жирной прослойкой. Его любовь разнится с любовью Салима. У Салима она долгая, многолетняя. У Джейсона — короткая, как горение спички: пылкая, но с постоянными ссорами и неизбежным остыванием в конце. Салим его не винит. Нельзя винить острый перец в том, что он острый. Нельзя винить Джейсона в том, что он — дитя войны; что, где бы он ни был, война — его дом. Он хочет её окончания, ненавидит её, но он не сможет жить мирной жизнью. Он в ней загнётся, не найдёт себе места и даст волю своим демонам. В конце концов они съедят его раньше, чем он словит пулю на войне. Салим крутит эту мысль в голове, прикрывает глаза от усталости и громко вздыхает. — Прости меня, — шепчет Джейсон, сжимая ладони в кулаки. — За всё прости, Салим… — он закатывает глаза к потолку, вытирая кулаком слёзы. — Хватит, Джейсон, — Салим предостерегающе вскидывает ладонь и морщит брови. — Достаточно… Он понимает. Старается понять. Сад за маленьким домиком, кофе по утрам, вкусный ужин, приготовленный с любовью, письма от Зейна, совместные вылазки за покупками, вечерние прогулки — это всё для Салима. Это его ритм жизни, в который Джейсон пытался вписаться. Он понимает: свист пуль, взрыв гранат, рёв артиллерии, шум вертолётов и стук собственного сердца в горле — это для Джейсона. Это его ритм, и Салим в него не вписывается. Салим — для дома. Джейсон — для боя. Теперь всё на своих местах. Всё так, как должно быть. Жизнь посмеялась с их попытки создать семью, а потом напомнила Колчеку, кто на самом деле его любимыйая, а кто — «мимолётное увлечение» длиною в несколько лет. У Салима есть сын, есть отцовские обязанности. Его мальчика ждёт светлое будущее, ведь он такой талантливый и любознательный. У Салима есть что-то помимо войны. У Джейсона кроме войны есть только небольшая передышка, как после боя на ринге. А потом снова в стойку, в месиво, в кровь. Такая ирония. — Когда ты уходишь? — Салим сводит брови от острой пульсации в голове и часто моргает. — Сегодня. У меня мало вещей, половину я выкину. — А твоя кепка? Джейсон поджимает губы и съёживается. Салим видит, как подрагивают от напряжения его выточенные в тренировках плечи. — На ней просто мнимая причина сражаться, выкину её. — А у тебя есть настоящие причины сражаться? — тихий смех веет усталостью, виснет в воздухе тяжёлым вздохом, и кажется, что не смех это вовсе, а плач. — Я не чувствую себя дома, Салим, — не менее устало выдыхает Колчек. — Больше не чувствую. Салим смотрит на него с такой тоской, что Джейсон чувствует её сквозь расстояние, сжимает пальцы в кулаки и сглатывает. Салим видит, как дёргается его кадык и как блестят глаза на обласканном солнцем лице. За все те года совместной жизни Салим видел разного Джейсона. Он встретил его ярым националистом, который, в свою очередь, не смог застрелить пастуха. Салим знал его кичащимся о том, что он ни о чём не сожалеет, но несколькими футами ниже, в самом ковчеге, Салим заново познакомился с другим Джейсоном, у которого было множество страхов. Кроме одного. Страха смерти. Он как будто заранее принял смерть, заранее полюбил её, адаптировался под неё. Салим знал Джейсона — взрослого тридцатилетнего мужчину, но проскальзывающее озорство, звонкий смех и веснушки, расцветающие под жарким солнцем, возвращали его к двадцати годам. Салим не догадывался, что у Джейсона есть страсть к мелким игрушкам. Как-то раз он пришёл в такой восторг, когда увидел на рынке фигурки морпехов. Купить не купил, но облюбовал вдоль и поперёк. Осман знал: Колчек обожает острое. Про халапеньо он ему все уши прожужжал, про маринованные огурцы в острых хот-догах — тоже. Страсть на страсти, а молоко он после острой пищи всё же выпивал по пакету. Высовывал язык как собака и жарко дышал, пока Осман смеялся в стороне. Соседского пса Джейсон тоже любил: тискал его постоянно на улице, чесал за ухом и целовал в мокрый нос. Он тогда сказал, что если они решатся завести собаку, то это обязательно будет какой-нибудь массивный ротвейлер или просто овчарка. Звать овчарку будут, конечно же, Тракр. Салим посмеялся, пошутив, что ещё одного слюнявого щенка он дома не потянет. Джейсон тут же парировал, что он — коренастый доберман. Но каким бы разным Джейсон ни был, Салим понимает: лейтенанта Колчека из него не убрать. Его ни выжечь, ни выполоскать, ни выбить семейным уютом и тёплой любовью. Это всё — на время. Джейсон, как он сам говорит, портит жизнь окружающим, но с таким же успехом он портит жизнь и себе. Признаётся в этом, а потом тут же откатывается назад, убегает от этой мысли, потому что она болит в груди ножевым ранением. Салим понимает, что бессилен, понимает, что пять лет не вычеркнут тридцать. Знал бы только Джейсон, чего стоит Салиму это его понимание. — Собирай вещи, — выдыхает Осман, не найдя больше слов. Нечего больше говорить: всё, что можно было спросить, и всё, что можно было выразить, он выразил. Отговаривать бесполезно. Умолять — ну взрослые же люди. А Салим и правда больше не выдержит, если Колчек продолжит посыпать голову пеплом и причитать про лучшие пять лет в его жизни. Толку-то, всё равно уйдёт, лишь больнее напоследок сделает. Джейсон в сборах такой же быстрый, как и раньше. Правда, хватка «пока горит спичка» чуть ослабла, но вот «пока горят три спички» ещё действует. Пока он шуршит вещами в комнате, складывая их в дорожно-спортивную сумку, Салим курит четвёртую сигарету подряд. Прямо так, в гостиной, даже не открыв окно. Он делает это на автомате: втягивает дым, обжигает губы горячим фильтром, выдыхает. И так непрерывно, раз за разом, пока перед глазами не начинают мерцать точки и не начинает жечь горло. — Салим, — тихо, на запыхавшемся выдохе. — М? — точно так же в ответ. — Прощай? Салим поворачивает голову, сжимает челюсти и тяжело сглатывает горькую от никотина слюну. Джейсон как на параде: выструнившийся, ноги на ширине плеч, а в цепляющихся за сумку руках — предательская дрожь. Салим её видит и понимает, что лучше бы Америке Колчека на шпионаж не посылать. Он выдаст себя, если не на раз, то точно на два-три. Джейсон на хитрые планы не годится, зато годится на прямую атаку, где и взрывы гранат, и свист пуль, и страшный стрекот танковых гусеничных лент. Салим думает об этом и внезапно приходит к тому, что пусть он Джейсона больше не увидит, но он будет молиться, чтобы тот хотя бы был жив. Чтобы он всё же смог найти своё место помимо войны. Салим желает ему этого, потому что знает: Джейсон не плохой человек. Он — раненый человек. Наверное, это одна из тех немногих причин, почему Салим Джейсона понимает и почему не обижен на него. Почему всё же отпускает его; встаёт со стула, идёт вслед за ним, но расстояние держит: эмоции всё же скачут внутри и сковывают тело. Прихожая кажется до ужаса маленькой, сплющивает в себе — так, что дышать нечем. Ужасно пахнет сигаретным дымом и Джейсоном, — потому что он скидывает сумку и прижимается к Салиму так быстро и так внезапно, что тот не успевает среагировать. Джейсон обхватывает его лицо ладонями и горячо целует. Салим чувствует отвратительный вкус прощального поцелуя, но прижимает Джейсона ближе, вытягивает его губы, зацеловывает лицо, пока тот цепляется пальцами за рубашку и сжимает её, жарко дышит и подставляет шею под горячие губы. Как бы горячее дыхание ни обжигало, пылкость эта — холодная. В ней и прощание, и благодарность за прожитые совместно пять лет. Поцелуй выходит мокрым: от слюны и от слёз. Они делят их на двоих, только Джейсон потом храбрится, что редко плачет, но Салим помнит его ночные кошмары и приступы паники, сопровождаемые истериками. Салиму плакать не стыдно. В особенности когда уходит кто-то безумно дорогой, даже если «безумно дорогим» он скоро уже не будет. — Салим? — сумка в руках, губы мокрые, но лицо уже сухое. Джейсон вытирает его ладонями и шмыгает носом. Пару секунд на то, чтобы прийти в себя, — и вот он уже снова стоит по стойке смирно, только смотрит по-прежнему тепло. — М? — в ушах стучит так, что кажется, вот-вот лопнут барабанные перепонки. — Прощай. Сухая констатация факта. Он уже не спрашивает, он просто сообщает, как сообщают человеку из листа ожидания, что его очередь подошла. Джейсон хочет протянуть руку, но тут же отдёргивает её, убирая за спину. Салим чувствует в этом движении какую-то саднящую иронию, но не может понять, откуда она. — Прощай, — отвечает он и поднимает взгляд. На Колчека больно смотреть. Невыносимо больно становится, когда он растягивает уголки губ в очередной горькой улыбке, кивает и поворачивается. Когда входная дверь тихо закрывается и последнее, что слышит Салим, — это отдаляющиеся шаги, живым он себя не чувствует. Когда он срывается с места, дёргает дверь и выбегает на улицу, Джейсона уже не видно. Джейсон быстр во всём: в работе, в быту, в сексе. В умении свалить из дома под предлогом «надоело», как оказалось, тоже. Внутри словно свет вырубили, отключили все механизмы, выдернули кусок из привычной жизни, а как дальше жить — не сказали. Когда Салим возвращается домой, он задыхается в остаточном запахе родного человека. Задыхается сильнее, когда понимает, что всё, что остаётся от Колчека в доме, — это лёгкий шлейф его одеколона, который теперь напоминает Салиму обо всех тех пережитых днях, когда они были и до фейерверка в глазах счастливы, и до сухой удавки на шее несчастны. Родной запах остаётся. Его источник — исчезает, словно его и не было все эти пять лет. Такая жизнь — жёсткая, бескомпромиссная. Кидает человека из угла в угол — поди приспособься. Салим, конечно же, Джейсона не ненавидит. Ему больно, но он искренне верит в лучшее для Колчека, потому что тот этого заслуживает. Просто Колчеку нужно другое. А что точно-точно ему нужно — Салим не знает. Наверное, это одна из тех немногих причин, почему Джейсон ушёл. Он сам не знает, что ему нужно. Ищет что-то изо дня в день, скитается от места к месту, надеясь хоть где-нибудь приткнуться и остаться. Просто у Салима жизнь — дом, семья, уют, тепло. Просто у Колчека жизнь — бесконечный бег. Так бывает. Впрочем, это всего лишь мысли. Вскоре Салим заглушит их очередной пачкой крепких сигарет, перед этим хорошенько выполоскав себя в таком же крепком алкоголе. Он его выторгует. Не украдёт. Осман шаркает по паркету испачканными в песке ботинками, закуривает ещё раз, проверяет комод и понимает, что Джейсон кепку всё же забрал. Он не знает, выкинет он её или снова нацепит как напоминание. Да и не узнает уже. Осман затягивается ещё глубже, почти чувствуя, как тянет в грудной клетке от едкого дыма в лёгких, как дрожат предметы перед глазами вместе с пальцами. Пачка уходит сигарета за сигаретой. В лёгких практически не остаётся кислорода. В голове — мыслей. Сегодняшняя ночь будет страшнее предыдущих, потому что наутро Джейсон не вернётся. Он не вернётся через неделю, не вернётся через месяц и не вернётся через год, не напишет писем и не пришлёт открыток. Салиму остаётся только надеяться, что он жив. Эта надежда жжётся внутри и кусается, но со временем превратится в тлеющий огонёк, лишь периодически проскальзывающий в воспоминаниях. Воспоминания — всё, что остаётся у Салима от Колчека.