солнце моей академии

04.05.18(?) г. Солнце греет сегодня еще сильнее, чем вчера, хотя настроение у него не такое уж и хорошее. Оно так светит своими яркими лучиками, заставляя улыбаться каждый раз более искренно, поднимая уголки губ все выше и выше. Звезда по имени «Антон» окрыляет меня, как только я вижу сияние его изумрудных глаз, наполняющихся слезами, когда он сильно рассмеялся от какой-то шутки. Он солнце, которое я хочу, но не могу держать в руках вечно, обжигаясь от прикосновений к его нежным музыкальным рукам, шелковистым волосам и утонченному, правильной и самой прекрасной формы лицу. Сегодня с утра мое солнце светило не так… Мне даже начало казаться, что оно начало гаснуть, но, придя на занятие по риторике, на которой наш любимый преподаватель в очередной раз рассказывал про идеальные метафоры Квинтилиана, я понял, что все-таки есть в его сердце тот огонек, который можно раздуть. Мы почти не говорили с утра. Я, надеявшийся на милую беседу после длинных ночей без всякого отдыха, не понял игнорирования моей особы с его стороны, но после латинского языка все пошло своим чередом. Так уж и быть, начну с самого утра, когда небольшая, но такая приятная чашка горячего чая с облепихой согрела сердце моего бедного одиночества. За чаем я еще вспомнил про свою любимую подругу Анастасью, которую я вижу очень редко, ибо живет она в другой губернии, но мы шлем друг другу письма, от которых я часто могу проронить слезу. Очень часто, попивая чай или даже что-то покрепче и думая о своих днях около года назад, думаю об этой милой особе, к которой мое сердце относится лучше и теплее, чем к родной матушке. На часах не было еще и 8, как я уже, стоя перед крыльцом моей классической академии, курил сигареты, привезенные моим батюшкой из самой Англии. Дав мне их со словами «Арсений, не увлекайся!», он снова уехал на неопределенный срок, оставив для меня в ящике еще целых 4 пачки прекрасного табака. И теперь этот дым прожигает мои легкие, от чего братец Асклепий негодует, наверное… Ну кто ж его знает этих богов! *оборвана страница*… Катю, которую я ждал с самого утра. Она очень часто опаздывает, отчего создается образ ее непринужденности и легкомысленности, хотя на самом деле ее поведение зачастую не вызывает никакой симпатии. Даже вспомнить прошлую неделю и то, как она развлекалась и баловалась с моими коллегами по курсу. А вообще, может, это лишь злые языки так говорят, ведь с Екатериной мы эту тему не заводили, да и желания сильного у меня не возникает. — Ты перевела отрывок из Квинтилиана? — спросил я, помогая подняться моей хрупкой подруге. — Нет, — пожимает плечами Катя и грустно смотрит на меня, — вчера целый день писала статью в журнал нашей академии. Помнишь, я рассказывала про это? Я одобрительно киваю головой. Да, рассказывала. Я там даже как-то свое сочинение пытался напечатать, но вышло лишь мое порицание Елене, которое я так и не смог продекламировать в нашем тайном клубе читателей, ибо времени оставалось совсем немного, а чай уже был полностью истощен. — Ну и как, получилось? — спрашиваю я, открывая дверь в кабинет латинского языка. — Да, надеюсь, Анна Петровна примет ее с великой радостью. Мы улыбнулись друг другу. Я прохожу на свое место, а после наконец-то вижу Антона, сидящего рядом с нашим общим другом Пилатом. Разговаривая о чем-то своем, они громко смеются, а после его взор падает на меня. Мои волосы невольно становятся дыбом, а по спине бежит целая куча маленьких мурашек. — Привет. — говорю я. В ответ последовало лишь простое кивание головы и чуть заметная улыбка. Я сел рядом с Катей… *потекшие чернила*…Уже стоя вместе с Антоном и Пилатом на внутреннем дворике академии, я начал рассказывать про мои путешествия по вселенной метрики и любовной поэзии в античности, ибо на меня это произвело огромное впечатление, когда вчера я переводил на сегодняшнюю пару знаменитые строчки: «Vivamus, mea Lesbia, atque amemus.». Антон слушал меня очень внимательно, постепенно как-то втягиваясь в разговор. Сегодня его улыбка была более искренняя, более живая, что ли… Я не видел еще его улыбку такой. Подойдя к кабинету риторики, меня встретила Маша. Очень люблю ее за доброту и честность в мою сторону, так как никогда не думал, что смогу так кому-то доверять. Мне в принципе сложно доверять людям все самые сложные и тяжелые тайны моей души, но именно ей я рассказал все без утайки в один из вечеров в парке близ нашего дома. — Просто знай, Арсений, что ты мне можешь доверить любую тайну, которая у тебя в душе, и никогда не жалеть об этом, не считая, к тому же, что совершил проступок. Ее слова тронули меня. Объятия с Машей были теплыми, а после я почувствовал тепло в душе… Занятие началось внезапно. Наставник зажег свечи на своем столе и, открыв огромную книгу с огромными золотыми буквами «ORATORES», что значит «Ораторы», начал излагать свои мысли о различных риторах эпохи республиканского Рима. В это время Антон смотрел на мои темные листы бумаги, которые потемнели и от вчерашнего чая, случайно пролитого на них, и от свечи, которая безудержно капала воском на них, и от чернил моего пера, которое почему-то вчера протекло. Он внимательно вчитывался в перевод, оценивая каждое слово, стоп и метафору, которую я использовал для передачи страсти стихотворного сочинения. После небольшой лекции, наш учитель привстал и продекламировал нам несколько переводов того самого Катулла. Мы стали настоящими критиками на тот момент, что мне понравилось более всего. — Мне твой перевод больше нравится… — тихо сказал человек рядом со мной. Антон глядел на меня своими большими зелеными глазами, а я старался выдавить из себя хоть слово, чтобы выразить благодарность за оценку моей работы. — Благодарю. — наконец это слово вырвалось с моих губ, что улыбнуло Антона. Затем мы принялись за греческие тексты, которые также требовали своей интерпретации. Согласовывать правильность литературного и подстрочного перевода с Антоном одно наслаждение, так как он очень хорошо чувствует автора, он словно читает сквозь призму то, что он хотел сказать. Я хочу также научиться это делать, но, к моему глубокому сожалению, пока это невозможно. Греческий текст давался очень просто и приятно, ибо все происходило через собственное рвение к переводу и смех с самой первой парты — мы смеялись со всего, что могло прийти к нам в голову. Антон шутил про философию Сократа, про его доводы и отношение к софистам, через его уста также проскакивали некоторые сравнения античности и нашей эпохи, что казалось мне до коликов смешным. А вот самое ин… Греческий язык я очень люблю, поэтому с огромным желанием пошел на него и сегодня. Разбирать и переводить «Анабасис», стараться понимать точку зрения и мнение Ксенофонта, а также учитывать все погрешности литературного перевода нашей коллеги-классика — самое удивительное в нашей работе. Я все еще смотрел на Антона, который сел рядом со мной и наблюдал за моей прической, которую я не уложил с утра, и именно поэтому на моей голове красовались прекрасные кудряшки. У меня в кармане штанов завалялось овсяное печенье, которое так старательно пекла моя мама вчера, и я предложил ее Антону, которые охотно согласился и поблагодарил меня. Учитель что-то писал на доске, объясняя положение войск Кира, а после задал вопрос нам: — Так что, где находились пельтасты Кира: справа от Евфрата или слева? Мы, недолго думая, ответили, что слева, но Пилат был полностью с нами не согласен. Учитель, вызвав его к доске, попросил объяснить свою точку зрения, ибо мнение каждого должно быть выслушано. — Все логично. — сказал я с набитым ртом, случайно привлекая внимание Антона. Он же, посмотрев на меня, улыбнулся так искренне, как до этого не улыбался никому. На его лице читалось умиление от всего происходящего и меня, который старательно прожевывает печенье, стараясь не уронить крошки на руке. Солнце сияет… *вырвана страница* — Вы домой? — спросил Пилат у нас с Антоном, подходя уже к выходу из академии. — Нет, меня ждут. — ответил Антон, отчего по спине прошел некий холодок. Я лишь улыбнулся, услышав, чтобы Антон обязательно подождал Пилата, дабы он успел справить свою нужду и хотя бы на крыльце они попрощались. — Вот стоишь ты, Арсений, думаешь, что самый красивый, да? — глядя прямо на меня, молвил Антон. Я даже не успел ничего сообразить, чтобы ответить, но в след прозвучало следующее: — Правильно думаешь. От умиления мои губы сами сложились в гримасу, а мое желание резко попасть в его объятия увеличилось в несколько раз. Положив голову на его плечо и крепко обнимая, я чувствовал доброту и светло моего солнца… Мои очки поднялись на мой лоб из-за того, что я чуть ли не плакал ему в плечо, но это было абсолютно неважно. В этот момент весь мир замер, все повозки у академии остановились, как и учащиеся в академии. Были только мы и одиноко горящие свечи на стенах. — Мне пора. — улыбнулся Антон напоследок и вышел из академии с Пилатом, оставляя меня с моей подругой Екатериной, которая вовремя подошла ко мне. Я увидел в окно прекрасную миледи, что обняла Антона и, засмеявшись от чего-то, повела его в сторону парка. Мое солнце светило сегодня ярко. Но не для меня…