Скрип

У Олежи вьющиеся волосы, которые противно кучерявятся от влаги. У него родимое пятно на животе и кривые мизинцы на руках. Настолько кривые, что такими и мириться стыдно. Поэтому он особо ни с кем не ругался. В детстве он не ссорился с соседскими ребятами, постоянно только извинялся. Олежа не играл с ними в футбол, не строил шалашей, не искал клад. Став чуть старше, он не ходил на пафосные вписки, не гулял допоздна, не пил ни с кем белой ночью. Олежа тогда так и остался у двери парадной, вечно просил прощения у всех, и пересчитывал мелочь в карманах.  Остался один в классе, во дворе и на выпускном. Влюблялся тихо и горько. Влюбился в мальчишку из соседнего дома, переболел, когда он с друзьями убежал на чердак. Влюбился в девочку из параллели, которая заговорила с ним на олимпиаде. Переболел, когда та ушла на следующий год в другую школу.  Влюбился в идиота и переболеть никак не получалось, как бы Олежа не старался. Любить Антона почему-то не хотелось. Но любить получалось крепко.  Олежа вышел во двор через четыре перехода после участка, куда увезли Дипломатора полтора часа назад. На сколько он задержится там Олежа не знал, но хотел, чтобы всё прошло как можно скорее. Поскорее закончить, поскорее вернуться в комнату и попробовать нарыдаться вдоволь от этой злости.  Порой он искренне не понимал, что можно говорить часами людям, которые скрутили, плюнули в лицо и увезли в наручниках. Да, сложно всё это было. Антон либо менял историю, либо просто радовал своё самолюбие. Олежа, честно говоря, с каждым днём, всё больше склонялся ко второму варианту.  Быть свидетелем яркого порыва юношеского максимализма было бы весело. Было бы, будь им по тринадцать лет и всё бунтарство ограничилось нецензурной надписью на администрации. А сейчас всё намного серьёзней.  Олежа сел на качели на дворовой площадке. Железные, скрипучие, без ограничителей сверху. В детстве, в Питере, во дворе стояли такие же. Они были тяжёлые, высокие и покрытые голубой краской. Мальчишки днём старались прокрутить солнышко, по вечерам собиралась молодёжь. Иногда, Олежа видел из окна своей комнаты, они приносили гитару.  Тогда Олежа думал, что больше всего на свете хочет быть похожим на кого-то из той компании лучших друзей. Мечталось, что он когда-нибудь выйдет так же вечером с гитарой к друзьям. Они все будут смеяться, петь, а потом пойдут гулять по Питеру, на который опустилась бы такая пошлая, но родная, белая ночь.  Сейчас он, наверное, даже старше той компании из детства. С гитарой он не выходил вечером, не пел, да и Московская ночь чёрная, хоть глаз коли.  Олежа скинул с плеч рюкзак, кинул его под столб и оттолкнулся ногами от земли. Качели с мерзким скрипом отмерли и понесли Олежу вперёд назад, поднимая всё выше. Олежа почти не дышал, плотно сжимая губы. Поддавался вперёд всем корпусом, резко откидываясь назад.  На секунду стало почти смешно. Здоровый лоб на детских качелях, ну что это такое?  Хотелось смеяться, но если сейчас откроет рот то, всхлипнет от обиды и злости. Когда качели унесли вверх, Олежа понял, что его трясёт и дёргает.  Он опустил ноги и попытался поймать землю. Первый раз очень больно ударился пятками, второй раз поднял носками пыль. На третьем получилось остановиться и опустить голову, роняя руки на колени.  — Гадство... — шикнул Олежа, поджимая губы. Такую юность маленький Олежа не простил бы.  Антон вышел на площадку уставший, но радостный.  — Я на той стороне искал. Потерял тебя.  — Я тут, — ответил Олежа, поднимая глаза. Антон улыбался. Улыбался ласково-ласково. Опустил плечи, дышал громко, и очень гадко улыбался.  Олеже захотелось содрать с его лица Дипломатора. Так, чтобы насовсем. Чтобы остался только Антон. Пусть уставший, пусть без искр в глазах. Главное честный. Так, чтобы он с Олежей.  Так чтобы они были вдвоём, без третьих лиц.  Олежа поднялся с качелей и почти врезался в Антона. Схватил за плечи, обнял так, что мог бы сломать ему ключицы.  Если Антон тихонько прошепчет, что всё хорошо, то пойдёт ко всем чертям. Олежа твёрдо решил, если снова будет этот снисходительный тон то пошлёт его далеко и не даст больше к себе прикоснуться и помириться, чтобы не показывать мерзкие кривые мизинцы.