Танец

      Тим видит, как барон пронзает ледяными иглами глаз иконы. Сам он не подходит к ним уже очень давно. Что-то отталкивает. Не даёт приблизиться. Святые и мученики выстраивают невидимый барьер, словно стену Плача, но сколько не бейся в неё, сколько не сжигай записки, вложенные в неё сотнями рук — богатого наследника, серебряную монету со сквозной дырой, висящую на шее, подобно оберегу, родственника этих чужеземных лиц не услышат.       Перед бароном всё проще. Лица, строго выписанные по канонам, отступают назад и выстраивают стену прямо в окладе, не дают даже увидеть их истинную суть. Он видит их намного яснее, чем Тим, видит насквозь, несмотря на эту невидимую стену, но… Не идёт к ним.       Мой интерес к религии имеет свою полезную цель.       Барону не нужны патеры. Не нужно раскаяние. Не нужны рыдающие, идущие к Свету. Каяться ему бесполезно — грех настолько огромен, что сколько бы храмов он не построил во имя солнцепоклонников, сколько бы не отмаливал его — он не смоется.       И он ни за что на этом и том свете, ни за какие баснословные богатства не пожелал бы очиститься от этого греха, самого страшного для Селек Бая, для истово верующих семьянинов и умерщвляющих свою плоть пустынников. Очищаться было поздно. Как и Тиму.       Когда Фаусту становится ненавистен его мир — мир познания, холодного разума в тесной келье — он ищет смертельный напиток, который бы пронзил его сердце, как острейший меч.       — Но если я не ошибаюсь, кто-то не выпил яду именно в ту ночь? — В придачу ко всему, ты и шпион? — Я не всеведущ, я лишь искушён.       Его спасает благовест. Для слишком ранних грешников, для невольно соблазнённых, для падающих ангелов, близких к лицам без тени смеха — молчат колокола, немы своды храмов. Для него. Фауста в юных годах, спасённого и убитого вмиг жутким, опаляющим кровь и нутро видением, Мефистофеля, повелителя кошмарных крыс, выгрызающих дырки яви в тяжёлом, но сладком сне, насылателя мучительной дрёмы, изматывающей тело и остатки непроданной души, палача и умилостивителя, чёрных пуделей, легавых, болонок и шавок, сидящих на цепи где-то у ворот владений барона и трепетно ждущих подачек.       Обычно нечистая сила верно служит человеку, до тех пор, пока не придёт срок расплаты, а проданная душа не окажется в когтях у своего демона. А если же не Фауст окажется повелителем, а Мефистофелем? Что произойдёт тогда с теми, кто оказался скован этой цепью на века добровольно?       Для них нет молитв из робких уст. Цепные собаки барона могут выцарапать ногтями для себя прощение, но не сам барон. И не его Тим. Нет помилования. Есть испанские сапоги. Есть дыба. Есть петля.       Она превратилась в звенящее с каждым движением ожерелье из кровавых рубинов, испанские сапоги исчезли, обнажив белые ноги, а руки вскинуты не на дыбе и не в экстатических литаниях, а в ритме дрожащих движений. В тишине. Музыки нет, но она звучит в голове барона с каждым движением, порой неловким, но барон бы не согласился сменить его на любые танцы любой танцовщицы.       Яркие губы обнажают концы белых зубов, кисти взмётываются, гремят многочисленными золотыми браслетами, а тело, смертельно порочное, движется в мёртвой тишине под прозрачной тканью смеси корсета и дамского пеньюара. Движется почти медленно. Но порой, резкими движениями, встряхами волос, обрамляющих металлом, пропитанным пеплом войны, вплетённых в них цепей открытое лицо, оно пробивает грудь барона насквозь. В глаза, словно взятые с иконы, такого же цвета и глубины, но не мирной, а полной адского мрака, простому смертному лучше не смотреть. Они сталкиваются с растресканным, расколотым льдом в паре дрожащих глаз, устремлённой только на него.       «С лицом напряжённым, надменным, чуть ли не царственным, она „вытваряет" танец, призванный разбудить дремлющую похоть старца, — отрывисто, туманно думает барон и сжимает край своего чёрного халата-мантии. Голова отрока-мученика, однако не окружённая нимбом, не написанная ни одним монахом, непричисленная к лику святых, приподнимается в трепещущем движении и опускается под жестом взметнувшихся куда-то ввысь рук. Барон не дышит. Перед его глазами всплывает ожившая картина убийственных судорог цепей и бус…       Старик тетрарх, глядящий помертвелым от страсти взором на свою падчерицу, которая звенит кирасой, сплетённой из золота и драгоценных камней. Юная Саломея, звенящая, выпевающая своими движениями гимн смерти и секундного наслаждения, которое превращалось в вечность. Иродиада за колонной, с надеждой и жаждой мести мысленно повторяющая эти движения, уже негодные для её тела. Рабыня с мандолиной и евнух подле трона, даже не глядящие на этот безумный по своей силе танец для одного. Многорукое божество, замершее в отрешённой позе за троном царя Ирода…       Видение вмиг рассеивается. В глаза барону бьёт звон опалов. Лицо Саломеи в обрамлении иссиня-чёрных кудрей исчезает, уступая место приоткрытому алому рту и прикрытым глазам, разгорячённых от удушающего воздуха, пропитанного курениями, туманящими разум. Нет драгоценной кирасы — есть диковинный наряд. Нет грубо-сладострастной силы — есть медленные, пьянящие движения, выточенные, нашёптанные во сне тонкими губами. Нет ни рабыни с мандолиной, ни матери перед дебютом дочери. Это танец только для двоих. И барон знает, что когда он кончится, Тим застынет на миг. А потом опустится у его ног, без возможности даже задышать. Золото, серебро, камни окутали его по рукам и ногам тяжёлым, неснимаемым покровом, который тянет его вниз. К ногам. И сам Тим знает, что обовьёт их кольцом своих рук, зазвенит, заговорит, как зашуршит тканью своего платья, зашепчет тихие слова, идущие от его скрытой части тела, выжмет их наружу, почувствует их неточность, невозможность передать всю гамму его чувств, на разрыв сердца. И знает, что барон, вмиг отойдя от дурмана, захватившего его сердце и разум, расхохочется. Не молодым смехом. Он превратился в смех инфернального существа, жестокого, безжалостного царя-деспота. Знает, что барон исхлещет его пощёчинами своих уколов, что тот повалит его на спину, водрузит всем своим весом ногу в жёстком ботинке на чувствительные точки, не пожалеет, одним пинком прогонит за дверь раба, текущего слезами, как кровью, которому недозволено касаться своего господина. Оба знают, что барон услышит из-за двери подавленные рыдания измученной и отыгравшей на своей сцене Саломеи. Закурит сигару. Выпьет алую влагу из давно выжатых и иссушённых виноградин. И насмешливо улыбнётся сам себе…       Сейчас нет ничего кроме танца. Заставляющего выкипать дотла чёрную кровь. Опьяняющего и самого Тима. За один лишь этот танец богатый наследник может потребовать любую голову, которая ему приглянётся — Селек Бая, наскучившего проповедника, Грандицци, старого пуделя, любого из сотен миллионов человек. И барон с усмешкой бросит её на колени Тиму, оттирая руки от кровавых разводов, снова и снова насмешливо показывая своё превосходство над оттанцевавшим мальчишкой, который, он знает, будет плясать свой дивный танец смерти в любом месте земного шара, на зиккуратах солнцепоклонников, на костях неугодных, под огненным дождём и в жарком урагане двух разрушающихся грешных городов, он будет танцевать перед тем, кто по одному жесту изменит саму суть этого танца. Он тот, кто может провести фигурку, движущую своими бёдрами, плечами, по сотням детских, даже младенческих черепов, держа её рукой, омытой в крови, лишённой невинности жертвы лишь по его решению. Его руки в крови не по локти, а по плечи. Сотен и тысяч людей. Душ в мглисто-красной тьме.       И он знает.       Что только одна душа продала себя лишь за то, чтобы вечно танцевать перед владыкой этого мира бесконечный кровавый танец…