вознесение

Картман потягивает остатки до одури сладкого самодельного коктейля через трубочку, довольно морщась от характерного булькающего звука на дне стакана. На загорелых ногах, закинутых одна на другую, валяется томик Канта в твёрдом переплёте — подарок его бойфренда на Рождество. Безусловно, идея провести очередные долгожданные каникулы на флоридском побережье — одна из лучших, которые Картману приходилось воплощать в жизнь. Даже лучше чили из четы Тенорманов. Жаль только, что предложил её Кайл — Эрик был погружён в процесс успешного закрытия сессии, так что мысли вертелись отнюдь не вокруг возможности поваляться на скрипучем шезлонге под разлапистыми пальмами в последних числах декабря. В день сдачи последнего экзамена, не ожидая от себя самого такого авантюризма после месяца каторги, Картман покинул аудиторию, в потных ладонях сжимая зачётную книжку с выставленной отметкой, набрал до боли знакомый номер и ляпнул лишь: «Бля, да погнали». И они действительно погнали. Набили до треска чемоданы вещами буквально за пару часов (Картману пришлось топтаться по их содержимому в попытках утрамбовать неутрамбовымаемое), каким-то чудом урвали последние билеты на ближайший рейс Чикаго — Майами и забронировали номер в дорогущем отеле рядом с береговой линией. Хорошо всё-таки встречаться с пацаном из богатой семейки с обрезанным хуем, подумалось тогда Эрику. Даже подарок на Рождество дарить не пришлось. Кайл слушал дурацкий французский шансон в своих наушниках-капельках и рвано дышал в бумажный пакет, пытаясь побороть тошноту, а сам Картман сладко посапывал у него на плече три часа кряду, без зазрения совести пуская слюни на мягкий хлопковый пуловер. Если бы Эрик верил в библейскую концепцию загробной жизни, то, наверное, решил бы, что откинулся, пока преподы ебали его во все щели на сессии, и каким-то по-настоящему волшебным образом, учитывая личностный бэкграунд, умудрился пробраться в райские кущи. Восседая на соседнем шезлонге в совершенно непонятной позе — бедный позвоночник, — Кайл с заумным лицом (впрочем, как и всегда) листает ленту инстаграма и медленно попивает сделанный Эриком коктейль. Его кудрявые волосы отливают медью на солнце и будто бы пышут жаром, хотя в Чикаго казались тусклыми и безжизненными. Раскрасневшиеся плечи, которые не под силу спасти даже крему от загара, сгибаются под натиском веснушек. Картман украдкой поглядывает на него, не сдерживая улыбки, и почему-то чувствует что-то вроде гордости при виде огромного фиолетового пятна над ключицами — оставленного им самим засоса. Ничто не может испортить этот день. Эту неделю. Эту жизнь. Нормальную жизнь. Временами (вроде тех, что наступили сейчас) — даже счастливую. Картман на самом деле верит в это, пока из динамика его телефона не начинают доноситься возгласы Леди Гаги из «Bad romance».

***

Одной рукой опираясь на давно не знавший покраски деревянный подоконник и другой — удерживая импровизированную пепельницу из жестяной банки от растворимого кофе с каплей воды на донышке, Кайл глубоко затягивается, то и дело нервно оборачиваясь в строну кухни. Веранда на заднем дворике почти не изменилась — осталась такой же уютной, как и много лет назад, только вот оконные рамы и ребристые ставни заметно изветшали, а дубовый паркет слишком часто заливался протестным скулежом в моменты соприкосновения с чужими подошвами. Из лёгких наружу тонкой струйкой вырывается ментоловый дым, на морозе становящийся особенно густым и удушливым. Безусловно, ночное небо в Южном парке всегда казалось более масштабным и завораживающим, нежели в других городах, но зимой ничем не выделялось на их фоне. Звёзды едва виднелись, пока чернота небесного полотна сжимала космические тела в насильственных объятиях. Тонкие пальцы стряхивают столбик пепла на искрящийся в свете уличных фонарей снег, после чего выкуренная наполовину сигарета с шипящим стоном утопает на дне жестяной банки. Кайл дрожит от холода, но заботливо выжидает ещё пару минут, пока запах табака не покинет помещение, чтобы закрыть окна. Он оборачивается в последний раз, со спокойной душой наблюдая за неоновыми цифрами выставленного на микроволновке времени, контрастирующего с темнотой на кухне и в гостиной. На первом этаже никого. Это хорошо. Несмотря на то, что мама уже несколько лет знает о пагубной привычке ненаглядного сыночка, лишний раз попадаться с поличным Кайл не горит желанием. Шейла, конечно, ничего не скажет (да и не её это дело теперь, говоря откровенно), но видеть, как она смыкает губы в тонкой линии и с многозначительным молчанием мотает головой из стороны в сторону, — своего рода пытка, которой Кайлу по возможности хотелось бы избежать. На цыпочках пробираясь внутрь, Брофловски ещё раз оглядывает горящую ярко-зелёным, точно пробирка с радиоактивными элементами, которая прилипала к костюму Гомера Симпсона в заставке мультсериала из раза в раз, панель на микроволной печи и что-то прикидывает у себя в голове. На часах 2:13. Приблизившись к двери, Кайл накидывает тёплую куртку поверх пижамы, надевает ботинки и старую шапку-ушанку, а затем практически беззвучно покидает дом, оказываясь по ту сторону от входной двери. Возле дома Маршей его окончательно пробивает озноб — стоило, наверное, сменить льняные штаны для сна на что-то более подходящее, а ещё неплохо было бы найти хоть какие-то перчатки, чтобы не прятать задубевшие руки в холодных карманах. Заглядывая в окна единственной комнаты с включённым освещением на втором этаже, Кайл вытягивает наружу спрятанный в рукаве телефон — лишь бы не разрядился на морозе. Открывает переписку со Стэном, в который раз размышляя над отправленным другом час назад сообщением: «Все разошлись можшь приходть». Марш вернулся из Миннесоты сегодняшним (если быть точнее, уже вчерашним) вечером, и, хоть Кайл и говорил о том, что встречу лучше перенести на следующий день, его друг настаивал на обратном. Только вот интимность праздничного ужина Маршей совершенно не хотелось омрачать своим присутствием, как и заваливаться в гости глубокой ночью. Кайл ничего не ответил на позднее приглашение Стэна, потому что сам не знал, стоит ли ему пойти спать или всё-таки забить на рамки приличия и осуществить ночной визит к другу, с которым, к слову, не доводилось возможности пересечься в реальности уже почти полгода. Из размышлений его вырывают два силуэта, появившиеся в окнах комнаты Стэна. Мужской, крепкий, долговязый хорошо сложенный, с хмельными, размазанными движениями и растрёпанными волосами, и женский, ниже почти на две головы, аккуратный и ладный. Всё более чем понятно. Венди тоже вернулась домой с учёбы. И, хоть они со Стэном и разошлись почти сразу после выпускного вечера, даже спустя три года продолжают тянуться друг к другу, болезненно и неоправданно. Надо же. Марш что-то такое рассказывал ещё на летних каникулах. Пока Кайл размышлял над поступившим от друга предложением, его место заняла девчонка. Нет, даже не так — девушка. Уже давно не своя в доску умница-красавица Венди — студентка Гарварда, в которой образцовым было буквально всё. Кроме любви к дурёхе-хоккеисту. Кайлу не то чтобы обидно — сам виноват, что не ответил на сообщение раньше, — но в груди неприятно ноет и тянет вниз многотонным грузом. Перед тем, как отправиться домой, продрогшим и уставшим до чёртиков, он почему-то вспоминает булыжник, влетевший в собственное окно посреди ночи в день своего семнадцатилетия. Бебе тогда жутко перепугалась и даже поранила палец, собирая осколки с пола. Может, кто-то тоже рассчитывал на встречу и был раздосадован видом двух силуэтов в комнате с зажженным светом? Брофловски смеётся, представляя, как пошло и абсурдно было бы сейчас зарядить камнем в окно Стэна. Но веселье, во многом напускное, испаряется, когда заряд телефона падает до нуля: такси не вызовешь, придётся возвращаться домой пешком.

***

На фуд-корте в местном торговом центре чересчур многолюдно — всего каких-то пару лет назад народ не набегал сюда в таком количестве даже по праздникам. То ли у местных жителей появились лишние деньги, во что верилось с трудом, то ли виной всему прирост населения и внутренняя миграция. Оглядываться по сторонам в поиске знакомых лиц как-то не хочется — всё равно что вспоминать давно забытое прошлое. Тоскливо и бессмысленно. Кайл прячет улыбку в бокале с безалкогольным глинтвейном, ощущая, как по гортани растекается желанная теплота, а на языке остаётся пряное послевкусие. Проснувшись с заложенным носом и лёгкой температурой, он почувствовал себя самым несчастным человеком на планете, но постарался тут же отогнать в сторону страдальческие мысли. Всего третий день в Южном парке, а уже умудрился заболеть. Ироничнее всего тот факт, что ему вконец не нравился палящий тропический климат флоридского Бока-Ратона, а долгожданное возвращение на малую родину казалось панацеей от большинства сопутствующих бед. Что за зима без снега? Что за каникулы без семьи и друзей? На фоне играет что-то из современной попсы, и, хоть Кайл знает эту песню, даже под дулом пистолета не сможет вспомнить название трека — настолько популярные мелодии похожи одна на другую. Стэн опаздывает почти на полчаса — он всегда был таким, поэтому Брофловски пришёл в торговый центр на пятнадцать минут позже назначенного времени, — но парни всё-таки обмениваются тайным рукопожатием закадычных дружбанов, которое вместе придумали ещё в пятом классе. Марш заказывает тройной чизбургер и картошку с колой. — Ну че как, бро? Стэн выглядит помятым, но выспавшимся и счастливым (что практически одно и то же), над кадыком сиротливо прячется багряное пятнышко свежего засоса. Почему-то смутившись, Брофловски принимает стратегическое решение промолчать о вчерашнем неудавшемся визите. — Айк выклянчил у предков мопед. Не знаю, как он вообще их уломал. Такой взрослый стал. Почти как ты ростом, — Кайл делает глоток успевшего остыть глинтвейна. — Он же приёмный, — Стэн произносит это совершенно беззлобно, просто констатируя факт. — А у вас в семье никого выше ста семидесяти нет. Вот тебе и чужие гены. Завидуешь, небось? — Мне давно не нравится баскетбол. Кайл не кривит душой, сообщая о том, что детская страсть давно исчезла. Единственный человек, которому он на самом деле в какой-то степени завивал, — это Венди. Брофловски тоже метил в Гарвард когда-то, но вот уже третий год, к своему огромному сожалению и ещё большему сожалению родителей, проходит обучение во Флоридском Атлантическом университете. О чём он, конечно, тоже решает не говорить — много воды утекло. Стэн забирает свой заказ и с жадностью набрасывается на сочный бургер, а Кайл, особо не чувствовавший до этого голода, но не отказывавшийся бы чего-нибудь перекусить, с радостью и благодарностью принимает протянутую другом картошку фри. — Ты вообще жрёшь что-нибудь там, в своей Флориде? — вопрошает Марш с набитым ртом. — Кожа да кости. Аж смотреть больно. — Когда остаётся время, — тоскливо улыбается Кайл. В самом деле, будучи старшеклассником, он пребывал если не в отличной, то хотя бы во вполне сносной физической форме. Но повседневные реалии суровее и печальнее: не каждый день удаётся поужинать, учитывая плотное расписание занятий и факультативов, а также каким-то чудом втиснутые между ними часы подработок. Друзья сидят вместе ещё какое-то время и обсуждают несусветную чепуху — разговор о важном как-то не клеится. Девочка за соседним столиком с тихим и гнусавым голосом ест мягкое мороженое, радостно зачерпывая его золотистыми ломтиками картофеля. Ребёнок выглядит нездоровым: бледные губы, слезящиеся глаза, потёртости вокруг носа. Кайлу становится совестно из-за утреннего приступа самосострадательности. Не одному ему плохо — это ясно как белый день. Перед глазами молниеносно проносится воспоминание о ещё одном любителе вкусовых извращений, который с болью в горле обычно справлялся при помощи холодного мороженого, но Брофловски не успевает за него ухватиться. Вместо этого Кайл внимательно смотрит на друга: на его черты и повадки, на стиль в одежде и предпочтения в еде. Стэн действительно практически не изменился, разве что стал выглядеть чуточку взрослее и собраннее, невзирая на так никуда и не девшуюся неряшливость. Хотелось бы Кайлу так сказать и о себе, но... — У Баттерса вечеринка в шесть. Будут все наши. Приходи, — Марш собирает остатки от приёма пищи на поднос. Кайл давится последними глотками глинтвейна и, не скрывая удивления, спрашивает: — У Баттерса?! — Да... Стотчи свалили куда-то за пару дней до его приезда. Жалко пацана, конечно. Но хата свободна. Благо, что замки не поменяли. Стэн смеётся, но взгляд его кажется каким-то серьёзным, из-за чего по коже пробегает невесомая дрожь.

***

— Ты прикинь: эти два ебаната решили завести ещё одного ребёнка, чтобы «в этот раз уж точно сделать всё правильно». Ебались как кролики, о чём весь город был наслышан, потому что Стотчи помешались на мистицизме и искали по всему городу «места силы» для зачатия. И нихуя. То ли у Линды маточные трубы пересохли, то ли у Стива сперма полудохлая. Накопили на ЭКО, Линда полгода с пузом проходила. И опять-таки нихуя. Выкидыш. Оно и хорошо, конечно, никому не пожелаешь таких ебанутых мучителей... то есть родителей, как у Баттерса. Слушая рассказы Кенни с разинутым ртом, Кайл не может заставить себя поверить в услышанное. С одной стороны, Стотчи никогда не отличались особой адекватностью, да и в Южном парке вечно происходил какой-то пиздец — хоть что-то остаётся неизменным, — но чтобы прям начать игнорировать существование собственного сына? Уму непостижимо. — Ты посмотри вокруг: весь дом зелёный, как кочан капусты, — продолжает Кенни. — Цвет плодородия. Совсем поехали, бля. Это насторожило Кайла с того самого момента, как он переступил через порог дома. Но почему-то первое, что пришло в голову: зелёный — цвет спокойствия; мол, Стотчи наконец-то записались к психотерапевту и в своей привычной манере слишком буквально восприняли слова специалиста. По сравнению с озвученной Маккормиком версией его вариант кажется не таким уж припизднутым. Но сплетни о чужом семействе смолкают, когда улыбчивый Баттерс возвращается из кухни, держа в руках поднос с гламурными — по-другому не назовёшь — напитками. — Сразу видно: человек искусства, — присвистывает Кенни и первым тянется к выпивке. Задолго до того, как Баттерс успевает водрузить поднос на журнальный столик. — Как эта красота называется хоть? — Эм... Ну... «Клубничные ласки», — отвечает розовощёкий хозяин вечеринки и дома (как бы иронично это ни звучало в свете последних событий). Кому реально пошло на пользу отдельное от родителей проживание — так это Баттерсу, который выглядел бодрым и довольным. Словно сущий ужас, творящийся в его семье, совсем не касался Стотча. Может, так оно и было? Как знать. Когда в песнях Тейлор Свифт начинает тонуть рваный стук в дверь, Кайл практически сразу понимает, кто буквально через мгновение присоединится к вечеринке: Стэн всегда опаздывает. Но почему-то его сердце пропускает удар, будто бы ожидая увидеть кого-то другого... чему Брофловски не придаёт особого значения. — А вот и мы, — Венди проходит внутрь первой, держа в руках контейнер с самодельными закусками. Поставив на стол тарталетки с гуакамоле и красной рыбой, девушка неуклюже обнимает Баттерса, объятия с которым, к слову, всегда полны неловкости, в приветственном жесте, а появившийся рядом Стэн пожимает Стотчу ладонь. От внешнего вида гостиной на лицах у новоприбывших появляется такое же сильное удивление, смешанное с плохо скрываемым отвращением, какое было и у Кайла четвертью часа ранее. — Здорово, чел, — Марш отбивает кулачок Маккормику и треплет того за волосы, напоминающие стог подсохшего сена. — Что нового в городке? Хочу услышать из первых уст. — Ой, ты не поверишь. В общем… Брофловски, если честно, делает вид, что тоже слушает, но отчего-то совершенно не вникает в разговор между ребятами, лишь иногда поддакивая или отзеркаливая реакции Стэна. С одной стороны, ему чисто по-человечески жаль Маккормика, который так и не сумел накопить к выпускному деньжат, чтобы свалить куда подальше, и был вынужден остаться в Южном парке, перебиваясь случайными заработками. С другой же, по жизни свободолюбивый и целеустремлённый, Кайл чувствовал себя раздавленным и потерянным, внезапно оказавшись на другом конце континента. Все эти годы он с нетерпением дожидался очередного повода вернуться в Южный парк. А Кенни постоянно находился дома. «Имея — не ценим, а потерявши — плачем», — вроде так звучит народная мудрость. — Ты, кажется, переборщил с алкоголем, — Брофловски давится, всё-таки решаясь на пробу «Клубничных ласок» Стотча, но покорно сглатывает, не замечая на горизонте иных альтернатив (в виде урны или пустого бумажного стаканчика, в которые можно сплюнуть изо рта жидкость, точно на приёме у стоматолога). Густоватая нежно-розовая консистенция, трубочки с разноцветными ажурными зонтиками, прикреплённые к стаканам ягодки, зимой наверняка стоящие баснословных денег, — из перечисленного списка опасным кажется только пластик в трубочках, да и то скорее для черепах и морских обитателей, нежели для людей. Коктейли выглядят приторно-сладкими и чрезмерно симпатичными. Поэтому Кайл даже подумать не мог, что по горлу разольётся нечто настолько... похожее на обычную водку. С химозным клубнично-сливочным послевкусием. — Неа. Так и было задумано, — заговорщически улыбается Баттерс. Вот чертёнок. Он потягивает своё пойло с довольной мордахой и даже не морщится. Типичный... дизайнер? Художник? Или на кого там учится Стотч? Наверняка что-то творческое. Он замучил всех ещё в выпускном классе вечными просьбами попозировать, но, хоть и получалось у Баттерса очень даже неплохо (на удивление), соглашался мало кто. Под общий гогот, прозвучавший в ответ на одну из шуток Маккормика, из уст Брофловски вылетает раздосадованный смешок, означающий лишь одно: ему остаётся только смириться и расслабиться, продолжая распивать предложенное. Жаль только, что в его плечо прилетает средней тяжести толчок, приводящий к настоящему цунами в стакане. — Твоя очередь, Кайл. А правда, что у вас цыпочки круглый год в купальниках по городу щеголяют? — Маккормик мечтательно изгибает брови, обращаясь к старому другу. Баттерс ойкает, прикрывая рот ладонью, но быстро приходит в себя, чего не скажешь о Брофловски, и тянется к стопке бумажных салфеток. После чего прижимает несколько из них к свитеру пострадавшего, пытаясь оттереть липкое пятно от ткани, но лишь усугубляет положение, делая его ещё больше. — Это я сейчас буду щеголять топлес, кажется, — за неловким и улыбчивым выражением лица таится медленно закипающая ярость. Как-то слишком резко перехватывая руку Баттерса собственной ладонью — Стотч снова издаёт удивлённый звук — и отводя её в сторону, Кайл продолжает улыбаться, мол, ничего страшного не произошло. Но, кажется, у Брофловски это выходит из рук вон плохо: толпа незнакомцев с подозрительно знакомыми лицами (откуда Баттерс вообще знает столько людей?) смолкает в тревожном ожидании взрыва водородной бомбы. — Может, лучше мне посветить буферами? — Кенни задирает верх, оголяя шрам, оставшийся после удаления аппендицита, и два неожиданно розовых, будто «Клубничные ласки», соска. — Наденешь мою кофту, а? — Мы сами как-нибудь разберёмся, — тараторя слова, неожиданно встревает Баттерс, снова опережающий Брофловски в скорости реакций. — Пошли наверх. Что-нибудь подберём тебе. Кайл почему-то смущается и съеживается. То ли от вида нежеланного зрелища, то ли от внезапно представшей перед мысленным взором картины: худи Маккормика, больше недели не знавшее стирки, прислоняется к его обнажённому телу... Хуже любого хоррора — до мурашек, честное слово. Поднимаясь по лестнице, он успевает лишь бросить неуклюжее: — Прикройся, бесстыдник. Услышав, что гости снова начинают шептаться, Кайл успокаивается, полностью доверившись замыслу Стотча и не придавая особого значения тому, что коридор на втором этаже тоже выкрашен в зелёный цвет целиком и полностью. Только вот комната Баттерса, к огромному удивлению, осталась практически нетронутой. Те же тёмно-бирюзовые стены, те же глупые плакаты на них, те же книги на полках и коллекция марвеловских супергероев в стилистике фанко поп. И даже неровные рубцы, отражающие динамику роста, на дверной раме с максимальной отметкой в сто шестьдесят сантиметров, которая не совпадает с реальным положением дел — Стотч заметно подтянулся после окончания школы. Пространство вокруг выглядит неизменным — таким же, как и три года назад, — что подталкивает к мыслям о том, что... — Ты всё-таки сбежал? Кайл смотрит на Баттерса таким же серьёзным взглядом, каким Стэн одарил его самого на фуд-корте сегодняшним днём, и рыжие брови стремятся одна к другой, невзирая на ров задумчивых морщинок между ними. Весь выпускной год Стотч пробегал с красками и этюдником под мышкой, только вот никто особо не верил, что у него получится поступить. Что он в принципе не испугается и испытает свои силы на данном поприще. Почти никто не верил. Линда и Стивен — так называемые родители — в том числе. Когда в групповой чат пришло сообщение с радостной новостью от Баттерса, ошеломлению каждого, кто сомневался в однокласснике, не было предела. Но оно поблекло так же стремительно, как и подробности проведённых бок о бок двенадцати лет. Если бы Кайл не увидел, в каком состоянии находилась комната приятеля, то никогда бы даже не подумал, что у Стотча могли возникнуть проблемы перед отъездом и поступлением. Хотя, зная его отбитых на всю голову предков, это было вполне логичным. — Я ни о чём не жалею, Кайл, — дверца шкафа открывается со скрипом, и взору Брофловски предстаёт гардероб скромняги-старшеклассника, не тронутый ни временем, ни платяной молью. — А вот им, похоже, не очень сладко живётся. Даже увидеться не захотели. Бога ради. Зато какую я пирушку закатил, правда? В который раз за чёртовы сутки кошки царапают нутро, распуская душу на лоскутки: не одному ему плохо — это ясно как белый день. Что гриппующая девочка, поедающая картошку фри с мороженым, что улыбчивый Баттерс с его водочно-клубничным коктейлем, что пашущий на стройке и таскающий на себе одни и те же вещи неделями подряд Кенни... Но в каждом из них, казалось, было что-то помимо боли. Нечто такое, чего Кайл понять никак не мог. Как бы ни пытался. — Ты молодец, — Кайл хлопает приятеля по плечу, прекрасно осознавая: что бы он ни сказал, его слов не будет достаточно. Но его отталкивают, предлагая взглянуть на возможные варианты верхней одежды. Баттерс вынимает на свет божий вешалки, на которых висят идиотская кофта с Багзом Банни, вязаный кардиган с ужасной расцветкой и нежно-розовая, слово «Клубничные ласки» или соски Маккормика, рубашка-поло. Ну уж нет. — Ну-ка подвинься. Кайл отодвигает бывшего одноклассника в сторону — не так резко, как перехватывал его руку с бумажной салфеткой после проёба Кенни, а нарочито плавно и медленно, будто бы извиняясь. Осматривая ряды вешалок либо с совершенно безобразными, либо просто со скудными нарядами, Брофловски внезапно замечает вполне себе неплохую однотонную светлую футболку. Кажется, Стотч когда-то гонял в ней на физкультуру. — Идеально, — подмечает Баттерс. Избавившись от липких в буквальном смысле объятий связанного мамой свитера, Кайл надевает заботливо предоставленную бывшим одноклассником одежду. Дышать становится намного приятнее и в разы легче. В процессе возвращения на место вешалок с неудачными вариантами (принт с Багзом Банни, ну надо же!) Брофловски задевает что-то внутри шкафа носком ботинка. И роняет челюсть на пол, потому как наружу вываливается полотно с обнажённым упитанным юношей. К сожалению, даже самые пикантные детали на картине прекрасно прописаны. — Это ещё что, блядь, такое... Кайл смеётся до одури и краснеет от нехватки воздуха, но смех в данном случае — всего лишь защитная реакция психики. Ему ни капельки не смешно. Кайл два с половиной года не видел этого уёбка. А его короткий необрезанный член в принципе предпочёл бы не видеть никогда в своей жизни. — Кайл, успокойся, пожалуйста! Ты не так всё понял! У нас с Эриком ничего не было. Перестань смеяться! Кайл почему-то ещё раз бросает взгляд на картину и, не сдерживаясь, падает на кровать, носом утыкаясь в пропитанную пылью подушку. — Он мне помогал весь год, когда другие отказывались. Только он один позировал и в принципе воспринимал меня всерьёз, понимаешь? Смех останавливается, однако Кайл, повернувший лицо к Баттерсу, по-прежнему кажется весёлым, хотя ничем забавным здесь и не пахнет. — А ты знаешь, что он тебя хуесосил по-чёрному? Всем вокруг пиздел, какое ты ничтожество. — И что же вы тогда не заступились за меня? — перебивает его Баттерс. — И вообще. Я знаю Эрика. Что бы он ни говорил — только его поступки имели значение. Неужели ты не выучил этой простой истины за столько лет дружбы? — Мы никогда не были друзьями, — холодно отвечает Брофловски. Баттерс внезапно становится серьёзным — серьёзнее, чем Стэн на фуд-корте. И чем Кайл — минутами ранее. — А я никогда не был бесполезным и подавленным. Ага. Как же. Он выходит из комнаты, всем своим видом показывая, что разговор закончен. Звуки стремительно удаляющихся шагов Стотча смешиваются с отголосками доносящейся с первого этажа музыки. Кайл не спешит подниматься с кровати и в этот момент почему-то думает о футболке Баттерса, пришедшейся ему по размеру. Нужно что-то делать со своей физической оболочкой — пару лет назад вещь сидела бы в облипку и стягивала плечи, не давая рукам подняться. Говоря откровенно, он не привык носить вещи других людей, руководствуясь принципами гигиены и здравого смысла. За школьные годы Брофловски всего пару раз был вынужден нарядиться в чужие шмотки — да и то в схожих ситуациях, случайных и непреднамеренных. Только вот каждый раз это почему-то происходило на тусовках у одного и того же уёбка. Брофловски никогда не признается, но в огромных футболках своего недруга ему было чертовски хорошо. Пытаясь отогнать от себя ненужные мысли, Кайл пялится наверх немигающим взглядом. Жаль, что разлитый на свитер коктейль так и не сумел ударить в голову. Когда-то на потолке Стотча висели фосфорные звёздочки, уютно сияющие даже в самую холодную зимнюю ночь. Если присмотреться, можно заметить уродливые следы от клея — это всё, что от них осталось.