Светлый-лучик счастья

над полем алые рассветы, как у мака лепестки.

Ветер грубо трепал белые-белые волосы мальчишки, счастливо смотрящего на апельсиновое солнце, что уходило с превеликим нежеланием за темную полосу остро наточенных елей и елок. Блеск яркий в линзах круглых и толстых отражался, мешая глазам наслаждаться видом, пропадающим за навесом приходящей медленно ночи со сверкающими звездочками-точками, рукой раскиданных хаотично по полотну черному. Краски и сияние природы оседало воспоминанием на дне юношеской памяти, вместе с расползавшими, словно щупальца, чувствами навсегда оставалось там, под грунтом впадины морской. Сердце замирало каждый раз, стоило ярко-алой птице вскрикнуть: в душе Антошки было особое место для чудес лесных, заставляющих творить долго и много — он рисовал часами, как встает и заходит небесный шар, как дышит лес и цветет сирень — восхищением захлебываться и впечатлениями упиваться безгранично сильно — умрет и даже не осознает, что красоты копьем прибит к сырой коре с разноцветным мхом.Рома любви не разделял такой: всю жизнь прожил возле косматого страха с еловыми лапами с колючими когтями, острее которых только иглы шприцов на площадках детских, что наркоманы раскидали. Фыркал, плевался, отмахивался всякий божий раз, как Антон снова заводил разговор о чудесах волшебных, и бубнел на все аргументы, только бы отстали от него с этой природой. Он ее другой видел: уродливой, ужасающей, мерзкой, губительной. В лесу том гибли люди, гибли звери дикие и птицы певчие — гибли все, чье сердце билось с ритмом жизни в унисон и чья грудь вздымалась вместе с колыханием веток и цветов. Он знал те ужасы, творящиеся внутри загадочного леса, он знал, что скрываются крики, душу леденящие, и навсегда пропадают рассудки здравых. Красота жизни его пугала тишиной зловещей даже ранним школьным утром, пока через Антона заходил, мимо лесного массиво проходя. Рассвет не означал ничего для Ромы, только кожа потом холодным покрывалась, а глаза сужались-сужались, дабы разглядеть нечто, из темноты выбегающее прямо на него, скрюченного, но не сломленного. Тоша ни смеялся, ни осуждал Рому, ведь за теми деревьями действительно скрывалось что-то поистинне отвратное и нечеловеческое, заставляющее бежать прочь от манящего шепота дурных цветов с пылающими лепестками самых разных цветов. Пахучие и вкусные — все же опасные, так думали они вдоем. Тоша моргнул, зыбкий закат навсегда провожая в могильную землю за горизонт бескрайний. Повернул он голову в сторону, глазам позволяя отдохнуть от выжигающего напрочь света, и с замиранием сердца посмотрел на Ромку, сидящего на турнике. Кожа его блестела, точнее пота капли, оставшиеся после упражнений сложных и замысловатых для Тошки на спортивном снаряде. Стальной круглый брус немного провис, но Ромка уверенно сидел на нем сверху, изредко ногами покачивая и на Антошку поглядывая глазами задумчивыми с черными, смолянистыми крапинками вместо радужек. Скрючился, резинку спортивных штанов слегка поправляя пальцами красными и высохшими от подтягиваний многочисленных, и в волосы руку запустил, почесывая возле ушка шрам, недавно полученный в драке очередной — не говорил о ней Тошке, но тот знал, а потому часто целовал парня возле рубца некрасивого. Ромка выпрямился, позвонками похрустывая неприятно. Тоша обернулся: сидя на ближайшем рукоходе с поржавелыми металлическими петлями, он слышал, как Ромка мычал вымученно, подтягиваясь и перегибаясь за перекладину, которая уже горячей стала от трения рук мужских. А сейчас, ветер в волосах чувствуя, просто смотрел на Ромку стройного и подтянутого, восхищаясь упорством юным, взрощенным самим мальчиком верно и долго. Он помнит, как впервые запустил руки холоднейшие под майку хлопковую и ощутил непривычно твердый живот, удивляясь ехидству владельца «стального пресса». Гладил и гладил, руками водил по каждой полосе, мышщы играющие под ладонями замечая, а потом целовал, говоря, как же красив Рома. И как красив бы был и без тренировок таких до позднего вечера, где Тошка уже встречал его у ворот футбольных. Рома спортом занимался с недавних пор, до этого ему не хватало элементарного — стремления. Под Бяшкин смех записался, оставив кривую подпись, в лагерь для футболистов начинающих и в итоге остался там, проводя дни напролет с другими мальчишками с разбитыми коленями и футболками мокрыми. Раз за разом вставал рано утром, когда еще спал весь поселок с темными-темными окнами в рамах деревянных, и выходил на пробежку по грунтовой дорожке, вдыхая воздух морозный, что легкие выжигал на раз и два. Бегал упорно вокруг домов, заворачивая туда, куда даже не ступала ни разу его нога в потертых кроссовках отца, бегал возле школы с садом вишневым и черемухой, цветущей раньше всех весной теплой, но всегда обходил лес стороной, стараясь даже возле прилеска не пробегать, чтобы судьбу не испытывать да горло сохранить — Ромка считал, что перережут в лесу ему глотку, как кабану дикому, и взвизгнуть даже не успеет прощально в голубеющее небо без облачка единого. Он однажды сказал Тошке, что так и умрет «никому ненужный свин» и засмелся как-то болезненно, с хрипотцой. Антон не опасаясь стукнул по голове мальчишку, но тут же и расцеловал его лицо, прося больше не говорить так. Видя в глазах напротив море, бушующее невероятно сильно, сжалился Ромка и замолчал, прощения вымаливая крепким рукопожатием и смазанным поцелуем в губы разодранные с кровавыми каплями-росинками. Иногда, пробегая мимо самого далеко стоящего в поселке высокого дома, Ромка рвал цветов вдоль тропы и клал их возле окна на первом этаже, незаконно пробираясь на территорию через забор сломанный. В букете, наспех собранном неумелым романтиком, были только сорные растения, но Тоша все равно сбегал по лестнице вниз радостно, дверцы буфета широко растворяя, хватал стакан прозрачный и воду включал, напор не регулируя нисколько — за что от мамы получал подзатыльник крепкий, — а после подлетал на этих же ступеньках, скрипучих до смерти противно, в комнату вбегая. Он цветы, аккуратно подобранные утром, ставил в стакан с холодной водой, воскрешая мертвых с любовью великой, о коей Ромка даже не догадывался. Он клал букеты раз за разом, но никогда не знал, что было с ними дальше. Однакож Тоша их любил, любил и Рому. Любил цветы, что пахли сырой землей, ведь клевер, мятлик, вьюнок и — господи! — одуванчик не могли пахнуть иначе, но даже их запах поля, запах грязи и сухости, казался Тоше вкусным и родным, таким искренним, как сам Рома, целующий его неловко второй год подряд под ивой плакучей. Голос дрогнул у Ромки, сигарету попросив, и глаза стрельнули в сторону бьющего по карманам шорт Антона. Карие древесные угольки пылали и зачарованно всматривались в движения пальцев тонких и музыкальных, судорожно ищущих на дне кармашка пачку шуршащую. Вынув коричневую упаковку длинных трубочек, никотином наполненных, Тоша слабо качнул головой, челкой светлой махнув, и подал пачку в мозолистую руку, протянутую Ромкой. Перехватив, он улыбнулся добротой в глазах и уголками губ, благодарно вытаскивая сигарету, и поглаживал пальцем малую папироску, как называл ее Бяша. Бяшка, кстати, не курил: бросил Смог. Ромка же нет, даже его страсть футбольная не отбила желания травить легкие свои дымом табачным, серым и противно едким, что на губах остается кислотой концентрированной. Нравилось ему, а сказать почему — не мог. Антон не пытался даже высказать мальчишке что-либо, стойко терпел дурноту во рту после поцелуя с Ромкой. Моршился слабо, но не выказывал раздражения настоящего; Рома сам догадался: тушил угольки, искрами сверкающие, носком ботинка, вышвыривал недокуренную сигарету, хотя понимал, что выкурит еще не скоро — последнюю пачку он потерял на гаражах, пока с отцом ремонтировал автомобиль с ржавым кузовом. Даже запах пытался сбивать, забивая рот жвачками мятными, да такими, что слезы могли выступить на глазах юношеских. Тоша видел и ценил. Но иногда Ромка закуривал при нем, не стеснясь получить взгляд, брошенный якобы злостно: Тоша не осуждал, понимал. И Рома любил все-все сигареты, разделенные на двоих мертвецки отвратным табаком.Зажал зубами с неглубокими выемками табачку Ромка и покачнулся. Ждал молча, шмыгал носом. Тоша опомнился: вновь сунул руку бледную в кармашек и выхватил ловко спички, поднес зажженную вскоре головку с щелочным запашком и дал прикурить. Ромка глаза прикрыл и ладонью с волдырями лопнувшими накрыл маленькую ручонку Тошки, слегка пальцами толстыми сжимая костяшки парня белеющие. Вспыхнули вместе: и сигарета, и Тоша. — Пятифан, — позвал глухо Антон, понимая, что в горле сухо резко стало, пока Ромка затяжку первую делал. Пятифан потушил спичку и отодвинул от рта папироску малую, чуть ближе наклонясь к Тошке, который покраснел словно не майский вечер вылизывал лицо смущенное, а день январьский снежками бросался, прямо в щеки алые попадая. Пот прошиб Антона, смотрящего на его Ромку, с которым прошли они многое-многое, и как бы хотелось ему пройти еще. Перехватил руку теплую и сжал в свой кулачок, силу прилагая тела худосочного. В его глазах бриз морской просыпался вместе с волнами бирюзовых вод, и смесь была ударная: кипящие внутри клетки грудной чувства, высказанные еще давным-давно, продолжали греть дно песчаное моря неспокойного с камнями-стеклышками, обточенными солью природной. Рома видел, как шторм поднимался, нарастая медленно, и крушил все вокруг: тогда глаза Антона блестели дьявольски, и страх липкий подкатывал незаметно от вида чужого, разъяренного. И штиль видел: Рома гладил щеки Тоши после вырванного сердца, которое украли боль и скорбь, злорадно смеющиеся над изломанным Антоном, кошмары которого преследовали с лицами тех, кого он знал, но не сумел спасти. Даже Бяша там был: его руки были сломаны, а глаза — выколоты, с куртки надпись фирменной спортивной компании пришита ко лбу, где слова выцарапаны тщательно гвоздем с окрававленным концом. После ужасов, нескончаемо гнавшим в тупик Тошку дерганого, Ромка успокаивал его, целуя глаза опухшие, отчания полные. В те первые дни — ночи — увидел он, как прекрасно далекое море того, кого он любит. Туман, опускающийся над волнами, пенящими у брега скалистого, окраплял росой ресницы длинные и светлые. Хотелось ступни в морской пене смочить и полностью отдаться воде, нисколько не пугающей, а скорее наоборот — такой манящей и холодной; заполнить легкие не дымом, а водой, утонуть и пропасть под слоем с лучами солнечными отраженными. Поэтому Рома так сердечно припадал губами обветренными к глазам Антона, гладил брови белесые и любовно глядел прямо в глаза, в душу Тошки — в море нестрашное, с шумом зовующее его к себе. Такую природу Рома любил до безумства сильно. Петров, — вторил горячо Ромка, вновь затяжку делая. Глаз Антона дернулся, а губы поджались предательски. Дым повалил изо рта прямо в нос. — Если ты меня поцелуешь… — Ты будешь против? Рома придвинулся. Он положил сигарету на край турника, где металл был удобно сплюснут, и улыбнулся очаровательно. Рядом с Антоном его улыбки не были зверинными, злыми — они были любовью преисполненными, заботой и добротой душевной, на которую только способен мальчик, боявшийся собственных мыслей. Теплые мужские руки легли на крепкую шею подростка, чьи ладони схватились прочно за край спортивок, слезавших вниз и оголявших живота мышцы. — Я не буду против. — Да неужели? Ехидничества Тоша терпеть не стал: Рому потянул на себя, и тот податливо двинулся, нарастающему жару позволяя растечься вдоль вен, взбухших после нагрузок. Тоша поцеловал Рому, Ромка поцеловал Антона. Покрывало ночи опустилось плавно на их плечи, прижатые к ушам, раскрасневшимся у обоих, и звезды зажглись слабыми вспышками на небе прекрасном. Антон языком шероховатым провел по губе с трещинками, спиной в ветровке Ромки толчки ветра ощущая; Пятифан пятерню взмокшую запустил в пряди мягкие-мягкие Петрова и гладил подушечками пальцев кожу на затылке так, что Антон простонал еле слышно. И Ромка отвечал ему тем же: он извился в тонкую веревку, вьющеюся к вверху прямиком. Ласково гладил, шептал в промежутках между поцелуями, кусал тонкие полоски кожи чувствительной — губа опухла, и дома у Тошки сестренка хихикать понимающе будет. Как в первый раз, он лизнул смазанно Петрову лицо, и тот засмеялся — фишка, что была только у них. Антон вновь прильнул к Ромке, только уже шею потную покрывая касаниями губ, тускло ноющих, и ключицы царапая ногтями, недавно отросшими. Пылали вдоем, горели, ярче звезд, а сигарета тухла, умирая в одиночестве за Ромкиной спиной на металлическом гробу с видом на небо. — Тоша, — мягко, будто с опаской, просит Ромка, сдерживаясь, чтобы не свалиться вниз на песок грязный. — Ромка, — простанывая, молит Тоша, осознавая прекрасно, каких сил стоит бедному-бедному Роме не подхватить его руками сильными — Антон любил целовать мышцы напряженные, чем смущение вызывал на лице напротив с чертами острыми, охотничьими, которые так нравилось ему разглядывать после ночевки утром, пока в постели нежатся бесстыдно оба. Тошка, пожалуйста, — скрипя сердцем просит остановиться. Антон руку вниз спускает, щупая ткань, и улыбается с удовольствием невероятным в впадину яремную Ромкину, у которого кадык застыл после смешка парня: — Ромка, у тебя член встал. Отряпнув резко от Петрова, Пятифан сделал ошибку роковую, после которой Тоша смеялся во весь голос звонкий: его руки, неудачно схватившиеся за перекладину металлическую, не удержали тело юношеское и — Рома полетел вниз, бухаясь камнем об землю. Как бы не было ему плохо, но в груди чувство тепла разливалось под ребрами томно. Смех Антона — звук чарующий и запоминающийся; губы растягиваются, морщинками маленькими лицо крася, зубы чутка выступают, и глаза бенгальскими огнями светятся, мир гопника из поселка раскрашивая в цвета насыщенные. У Ромы сердце удары пропускало, копчик ныл. Антон, рукавом с тремя полосками вытирая слезы выступившие, спрыгнул к Пятифану, поднимая пыль песочную облачками видимыми. Он сделал два шага и присел на корточки, устремляя две пары глаз на парня: стеклянные и свои, морские. Никогда не мог злиться на него юноша с руками ободранными — мог смотреть и любоваться тому, что всегда ненавидел своей душонкой гниющей. Ели покачнулись под порывом резким, и Антон поежился. — Застегнись, ты ведь замерзнешь, — предложил Пятифан и руку протянул, предварительно об ткань спортивок вытерев. Коснулся собачки грубоватыми пальцами и повел ее вверх, вслушиваясь все еще ушками пылающими в звук застежки жалобный, на крик ветра похожий. Довел до конца и победно ухмыльнулся. Антон не моргал. — Ты выглядишь как я, Ром, — прошептал мальчишка и провел ладонью по чужому подбородку с ямочкой, незаметной ни для кого, кроме целующего. Тоша встрепенулся и снял очки, надевая осторожно их на нос с горбиной Ромки. — Вот, прямо как я. Взъерошил только волосы темные, отросшие и поправил очки, вплотную к глазам карим пододвигая. За стеклом глаза Ромки выглядели еще больше, от того Тоша думал, что на вкус они могут быть как то самое сладкое кофе в самой огромной кружке отца. Не терпкое, не горькое — именно, что сладкое, выпивая который сахар под зубами хрустел и трещал, словно снег первый, выпавший рано в ноябре. А еще на корочки книг, что любил Петров зачитывать до дыр, были похожи радужки Ромы. На цвет пачки сигарет, обожаемых Ромкой, и на кладезь знаний, коими обладал мальчишка, похожий ныне на Петрова. Рассвет напоминали глаза Ромы, долгожданный и жаркий, на лесной массив без еловых лапищ — только с мхом кустистым, на шоколад вкусный-вкусный, от которого челюсть сводило, но пихать за обе щеки хотелось не меньше; и поленья в огне таким же пламенем горят, схожим с умирающим зверем на окраине леса и моря. На поленьях этих раньше стекала смола кислая, с ней лучики-зайчики игрались, переливаясь пестрыми огоньками. Жизнь так и зарождается: древо и вода. Смоль и капли. Рома вспыхнул, фыркнул: — Я подстригусь. — Не стоит, — уверить поспешил его Антон, помогая встать парнишке. Он оглядел глазами суженными тело натренированное и расслабился: падение никак не отразилось на Ромке. — Ты нравишься мне и таким, честно, — шумно выдохнув, признался Тошка, в черных глазах высматривая хотя бы крупицы жаркого пламени и сиропа кленового, что давала когда-то мама ему попробовать в баночке пластиковой в форме листочка канадского. У Антона тогда все лицо было липким. И про Канаду он Ромке рассказывал долго-долго, прерываясь на ласки неумелые. Петров смог только ахнуть: Рома сильно прижал его к своему телу и сжал в крепких объятиях, цепляясь за ветровку так, будто тонет, будто не в силах всплыть на поверхность и вдохнуть еще раз, грудью полной и широкой. Что-то тянет его на дно, но он идет вниз добровольно, не сопротивлясь совершенно. — Тоша, — шепчет Рома, — я люблю тебя, Тоша. Молчание тянулось плавленной резиной. — С каких пор ты стал таким сопливым, Пятифан? — хихикнул Петров. Ромка уставился на лес, шумящий позади Антона, и задумчиво произнес: — Кажется, это яд. У Антона брови медленно поползли вверх, скрываясь за челкой. — Что? — Яд, — продолжил Ромка равнодушно, а затем ухмыльнулся, хватая по-хозяйски Тошу за талию и горячим шепотом ушки обжигая: — А чтобы спасти того, кто отравлен, нужно отсосать, верно? Лицо спрятал багряное Тоша в плечо Ромки смеющегося. — Пятифан, идиот. — Все-таки любишь, Тош? Взглянул Антон, и увидел штиль Ромка с блестящей водой цвета любви его, которой он жил. — Люблю, Ромка. Я люблю