5 стадий горя

Дейдаре было всего шестнадцать, когда мир вокруг него в одно мгновение рассыпался на тысячи острых осколков. Он стоял у окна в стерильно‑белом кабинете больницы, машинально водя пальцем по запотевшему стеклу. За окном шёл тихий осенний дождь, капли стекали по стеклу так же бесшумно, как текли его собственные мысли. — Лейкемия, — произнёс врач ровным, почти безразличным тоном. Это слово ударило сильнее любого кулака. Шестнадцать… Он ещё не успел ничего: ни влюбиться по‑настоящему, ни увидеть океан, ни понять, кем хочет стать. А теперь, возможно, не доживёт и до следующего дня рождения. Мать не поверила. Её голос, резкий и надломленный, звенел в тесном кабинете: — Вы ошибаетесь! Мы же каждый год проходили обследования! Он здоров, вы слышите?! Дейдара смотрел на неё и на мгновение сам начал сомневаться: может, и правда ошибка? Но тело предательски напоминало о себе — слабость в руках, головокружение, бледность, проступающая сквозь кожу. Нет, это не шутка. Даже собственный организм, казалось, решил от него избавиться. «Ну и что я натворил за последний год?» — пронеслось в голове. Бессонные ночи, сигареты, дешёвая еда, стресс… Он и правда изрядно испоганил своё здоровье. Только теперь это уже не имело значения. Планы на будущее, такие яркие и манящие, рассыпались в прах. Он мечтал отправиться в путешествие, найти себя, выбрать профессию, которая будет по‑настоящему его вдохновлять. Теперь эти мечты казались насмешкой. Какой смысл куда‑то ехать, если время, отведённое ему, может закончиться в любой момент? Это была первая стадия горя — отрицание. Страх пришёл не сразу. Сначала — оцепенение, будто его накрыли тяжёлым мокрым одеялом. Потом — медленное осознание. Страх не найти свою вторую половинку. Страх больше никогда не увидеть близких. Страх однажды просто не проснуться. Эти мысли, как ядовитые змеи, обвивались вокруг сердца, сжимая его всё сильнее. Его глаза, прежде яркие, как бушующее море в солнечный день, теперь потускнели, потеряв свой живой блеск. Кожа, всегда светлая, почти молочная, стала почти прозрачной, словно через неё можно было разглядеть хрупкий каркас костей. Он всё ещё не мог поверить, что это происходит с ним. «Нет, так не должно было быть. Я ещё слишком молод…» — повторял он про себя, но слова терялись в пустоте. — Иди прогуляйся, — сказала мать позже, стараясь говорить спокойно, хотя в её голосе дрожала тревога. — Сходи в магазин. Тебе нужно на воздух. Он вышел на улицу, чувствуя себя чужим в этом привычном мире. Каждый шаг давался с трудом, голова кружилась, но он шёл вперёд, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. В магазине он двигался механически: взял список, нашёл нужные продукты, направился к кассе. Внезапно перед глазами всё поплыло. Пол качнулся, стены сдвинулись, и он уже не понимал, где верх, а где низ. Последнее, что он почувствовал, — крепкие руки, подхватившие его за плечи. — Эй, ты будешь вставать? — голос прозвучал где‑то над головой: низкий, чуть насмешливый, но не злой. Дейдара медленно открыл глаза. Над ним склонился мужчина лет тридцати: накачанный, с чёрными волосами, торчащими ёжиком, и глазами — тёмными, как крепкий кофе с горьковатым оттенком. В руках у незнакомца была опрокинутая корзина с продуктами — видимо, он уронил её, когда ловил Дейдару. — Простите… — Дейдара поспешно отстранился, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Ему вдруг захотелось снова прижаться к этим рукам — тёплым, надёжным, — и не отпускать. — В следующий раз будь аккуратнее, — мужчина поднял корзину, отряхивая её. — Обито. Обито Учиха. Дейдара застыл. Он никогда не знакомился на улице. Интроверт до мозга костей, он избегал случайных разговоров, предпочитая одиночество. Но сейчас что‑то внутри него дрогнуло. Еле заметно, почти неосознанно, он протянул руку. Ладонь незнакомца оказалась тёплой и твёрдой. — Дейдара Тсукури, — выговорил он чуть слышно, словно пробуя имя на вкус. Вторая стадия горя: Агрессия Агрессия пришла внезапно — как волна, накрывающая с головой. Дейдара больше не мог сдерживаться. Он срывался на всех подряд: на мать, когда та заботливо предлагала ему тёплый чай; на медсестру, которая слишком настойчиво напоминала о приёме лекарств; даже на случайного прохожего, который, казалось, смотрел на него с жалостью. Он знал, что эти люди ни в чём не виноваты. Рациональная часть сознания шептала: «Успокойся, они хотят помочь», — но эмоции были сильнее. Гнев, едкий и жгучий, заполнял каждую клетку тела, требуя выхода. Дейдара сжимал кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как внутри что‑то рвётся на части. Ему хотелось кричать, бить стены, заставить весь мир прекратить напоминать о том, что с ним происходит. Таблетки, которые нужно было принимать трижды в день, стали его личным врагом. Он прятал их под подушку, выбрасывал в унитаз, а однажды даже швырнул флакон в стену — мелкие белые капсулы рассыпались по полу, словно насмешка над его беспомощностью. — Дей, пожалуйста… — мать стояла в дверях, сжимая в руках чашку с остывшим бульоном. Её глаза были красными от слёз, но она старалась держаться. — Отстань! — голос звучал грубо, почти злобно. Он тут же пожалел о сказанном, но слова уже вылетели. Вина ударила следом, но гнев был сильнее. Он худел буквально на глазах. Каждое утро весы показывали всё меньше, а отражение в зеркале становилось всё более чужим: впалые щёки, тёмные круги под глазами, руки, на которых проступали вены. Чтобы дойти до кухни, ему приходилось останавливаться и переводить дыхание. Еда вызывала отвращение — даже любимая овсянка теперь казалась безвкусной и противной. Он заставлял себя проглотить пару ложек каши, но желудок тут же сжимался в спазме. По ночам он лежал без сна, слушая, как мать плачет в соседней комнате. Эти тихие всхлипы проникали сквозь стену, впивались в сердце, как иглы. «Это из‑за меня», — думал он, кусая губы до крови. Ему было больно. Нестерпимо больно. Но ещё больнее было осознавать, что он не может её утешить — потому что сам нуждался в утешении больше всех. Когда Обито узнал о болезни Дейдары, он не отходил ни на шаг. Приносил книги, включал глупые комедии, пытался разговорить его, даже когда Дейдара отвечал односложно или вовсе отворачивался к стене. — Да отстань ты! — однажды не выдержал Дейдара, толкнув протянутую руку. — Мне не нужна твоя жалость! Обито не обиделся. Он просто сел на край кровати и сказал тихо: — Я не жалею тебя. Я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. Но от этих слов Дейдара почувствовал себя ещё хуже. Он ненавидел себя за слабость, за то, что кто‑то вынужден тратить на него время и силы. «Почему я не могу просто взять и стать нормальным?» — думал он, сжимая кулаки. Третья стадия горя: Торг Торг подкрался незаметно, как робкий луч солнца после долгой бури. Где‑то в глубине души Дейдара начал искать лазейки — крошечные, иллюзорные, но такие манящие. Может быть, если он сделает что‑то правильно, всё исправится? Он стал одержим идеей «исправить» ситуацию. — А что, если пить таблетки чаще? — спрашивал он у врача, сжимая край больничного халата. — Вдруг дозировка поможет? — Нет, Дейдара, — мягко отвечал доктор. — Это не сработает. Тогда он придумывал новые ритуалы: обязательно съедать три ложки каши перед каждым приёмом лекарств, считать шаги до окна и обратно, шептать про себя: «Если я досчитаю до ста, мне станет лучше». Глупо? Да. Но в эти моменты он хотя бы чувствовал, что контролирует хоть что‑то. Иногда по ночам он писал списки: Больше спать. Есть овощи. Гулять каждый день. Не злиться на маму. Быть сильным. Он перечитывал их, как заклинания, надеясь, что если выполнит все пункты, болезнь отступит. «Я же стараюсь, — мысленно уговаривал он кого‑то — судьбу, Бога, саму болезнь. — Разве этого недостаточно?» В такие моменты ему казалось, что он вот‑вот найдёт ключ — тот самый, который откроет дверь обратно в прежнюю жизнь. Он представлял, как однажды проснётся и поймёт: всё позади. Никаких таблеток, никаких больниц, никаких слёз матери. Только он, свободный и здоровый, и мир, который снова будет казаться ярким и бесконечным. Даже Обито стал частью этого торга. «Если он останется со мной, значит, я справлюсь», — думал Дейдара, ловя себя на том, что цепляется взглядом за силуэт друга, будто за спасательный круг. Он боялся признаться себе, что нуждается в нём, но в те редкие моменты, когда Обито смеялся или рассказывал какую‑то нелепую историю, внутри что‑то оттаивало. — Ты чего так смотришь? — однажды спросил Обито, заметив его взгляд. — Ничё… — Дейдара тут же отвернулся, пряча смущение. Он знал, что это всё иллюзия. Что никакие ритуалы, списки и надежды не могут отменить диагноз. Но пока он верил, что ещё не всё потеряно, ему было чуть легче дышать. Четвёртая стадия горя: Депрессия Депрессия накрыла Дейдару постепенно — не как волна, а как густой туман, медленно заполняющий каждый уголок его сознания. Он начал проводить всё больше времени в своей комнате. Сначала просто сидел у окна, глядя, как за стеклом меняется погода: дождь сменялся снегом, снег — серым небом без солнца. Потом перестал даже это замечать. Дверь комнаты теперь почти всегда была заперта. — Дей, открой, пожалуйста… — голос матери звучал приглушённо сквозь деревянную преграду. Она стучала тихо, почти робко, словно боялась спугнуть что‑то хрупкое, что ещё могло в нём остаться. Но он не отвечал. Сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. В голове не было мыслей — только тяжёлая пустота, от которой хотелось свернуться калачиком и больше не двигаться. Обито пытался достучаться до него иначе. Приносил книги, которые когда‑то нравились Дейдаре, оставлял их под дверью с записками: «Прочти хоть одну страницу. Просто попробуй». Однажды принёс коробку с настольной игрой, которую они начинали собирать ещё до болезни, и оставил её на пороге со словами: — Я знаю, что ты не откроешь. Но пусть будет. Вдруг захочешь. Дейдара слышал его шаги, удаляющиеся по коридору, и ему хотелось крикнуть: «Вернись!» — но слова застревали в горле. Он не мог объяснить, что происходит. Не мог сказать, что чувствует себя не просто больным — лишним в этом мире. Что каждый взгляд жалости, каждая попытка помочь лишь усиливают ощущение, будто он — бремя для тех, кто его любит. Раньше он был жизнерадостным, импульсивным, вечно придумывал какие‑то безумные планы. Теперь от того Дейдары почти ничего не осталось. Глаза, в которых когда‑то плясали искры, потухли. Даже улыбка, редкая и вымученная, больше напоминала гримасу. Он превратился в тень самого себя — молчаливую, замкнутую, отстранённую. Эмоции не исчезли — они стали запутанными, как клубок ниток, который невозможно распутать. Растерянность смешивалась с грустью, грусть — с чувством вины, вина — с отчаянием. Он пытался бежать от них, но они преследовали его даже во сне. Сны были тяжёлыми: он падал в бездну, звал кого‑то, но никто не отзывался. Просыпался с колотящимся сердцем и понимал: реальность не лучше. Когда состояние ухудшилось, его положили в больницу. Белая палата с запахом антисептика стала его новым домом. Окно выходило на серый двор, где никогда ничего не происходило. Иногда он считал капли дождя на стекле — просто чтобы чем‑то занять мозг, не дать ему снова погрузиться в ту вязкую пустоту. Обито приходил каждый день. Садился у кровати, брал его руку в свои и говорил — о пустяках, о погоде, о том, что где‑то там, за пределами больницы, жизнь продолжается. Дейдара почти не реагировал. Ему казалось, что всё это — не про него. Что он уже где‑то по ту сторону, а они всё ещё пытаются дотянуться до него, как до призрака. Однажды вечером Обито не выдержал. — Хей… — его голос дрогнул. Он сжал руку Дейдары так крепко, будто боялся, что тот вот‑вот исчезнет. — Ты меня пугаешь. Пожалуйста… Ради меня… Ради всех, кто тебя любит… Попробуй выкарабкаться. Хотя бы попробуй. Дейдара медленно поднял глаза. В взгляде Обито было столько тревоги, столько отчаянной надежды, что внутри что‑то болезненно сжалось. Он хотел сказать: «Я не могу», — но вместо этого прошептал: — Я… ради тебя… я постараюсь. Каждое слово давалось с трудом, будто выталкивалось из самой глубины опустошённого тела. Он говорил не потому, что верил в успех, — а потому, что не хотел видеть эту боль в глазах друга. Обито улыбнулся — слабо, но искренне. Он верил. Верил, что Дейдара сильный, что он справится, что ещё не всё потеряно. А Дейдара знал правду. Конец был близок. Он чувствовал это в каждом вдохе, в каждой секунде, которая тянулась, как резина. Он не обманывал себя надеждами. Но и не мог сказать Обито: «Прости, я не справлюсь». Не сейчас. Не тогда, когда в этих глазах столько веры. «Пусть обидится потом, — думал он, закрывая глаза. — Пусть злится, что я не сдержал обещания. Он не будет злиться долго. Я — исключение». Тишина палаты поглотила его мысли. За окном снова пошёл дождь. Пятая стадия горя: Принятие. Ночи для мамы превратились в бесконечный поток слез. Она шептала мольбы в темноту, умоляла врачей совершить невозможное, сотворить чудо. Но врачи лишь разводили руками, их лица — воплощение бессилия и горькой правды: время упущено. Она в отчаянии искала любые средства, хваталась за последние соломинки, чтобы добыть деньги, на лекарства, на консультации, понимая где-то в глубине души, что все это — лишь бессмысленная трата времени и сил. А Дейдара, наблюдая за ее измученным лицом, принимал неизбежное. Он смирился. В душе больше не теплилось надежды на чудо, не осталось места для наивной веры в счастливый исход. А мама… Она не представляла мир без него, без этого упрямого, талантливого мальчика, который был ее лучиком света, заставлявшим ее улыбаться каждый день. Вернее, заставлял раньше. Теперь улыбка все реже касалась ее губ, уступая место печали и страху. В ее глазах отражалась бездонная пропасть, готовая поглотить ее целиком. Обито навещал Дейдару каждый день. Приходил к нему, словно одержимый, и просто сидел рядом, держа за руку. Он не мог, не хотел даже думать о мире без этого упрямого, вечно спорящего засранца, который покидал его с каждой минутой, растворялся в небытие, словно тающий снег под весенним солнцем. Они любили друг друга, но молчали. Горькая ирония судьбы — найти друг друга, когда вокруг рушится мир. Кто-то боялся, что признание разрушит хрупкую связь, что тот просто перестанет приходить. А другой опасался, что его признание оттолкнет, покажется обузой. Хотя в глубине души оба знали: это ложь, они не способны так поступить, так предать друг друга, оставить в одиночестве перед лицом неминуемой смерти. Его болтовня, обычно такая раздражающая, сейчас успокаивала Дейдару, словно колыбельная песня перед сном. Учиха рассказывал обо всём подряд: о работе, о друзьях, о смешных случаях на улице, лишь бы заглушить тишину и страх, повисшие в палате. Обито часто приносил Дею молочные коктейли. Тот любил их, как маленький ребенок, с жадностью прихлебывая сладкую жидкость, а потом облизывая молочные усы. Это был их маленький ритуал, мгновение относительного счастья в серой больничной рутине. Обито, любуясь этой детской непосредственностью, долго смотрел на манящие губы юноши, борясь с собой, разрываясь между желанием и страхом. Неужели ему нельзя хоть раз получить то, чего действительно хочет? Он боялся спугнуть хрупкую атмосферу, переступить черту дозволенного. Но желание оказалось сильнее. И, в конце концов, не сдержавшись, он прильнул к ним, вкладывая в этот поцелуй всю свою невысказанную любовь и отчаяние. Дейдара замер на мгновение, словно не веря в происходящее, но затем ответил, обняв слабой рукой брюнета за шею, притягивая ближе. Обито, потеряв контроль, навалился на него всем телом, прижимая к койке, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в воздухе. Они целовались медленно, жадно, с отчаянием утопающих, прижимаясь друг к другу так, словно пытались слиться воедино, стать одним целым, чтобы вместе противостоять надвигающейся тьме. Они счастливы, понимая, что их чувства взаимны, что они не одиноки в этом кошмаре. Они успели. Через несколько недель пришло официальное заключение врачей: болезнь прогрессировала стремительно. Обито нервно поджимал губы, сжимая кулаки до побелевших костяшек, глядя, как Дейдара слабеет с каждым днем, как угасает искра жизни в его глазах. Он, действительно, умирал. Прямо на его глазах. Врачи сказали, что Дейдаре остался месяц, если не меньше. Время неумолимо сжималось, словно удавка на шее. Обито отпрашивался с работы все чаще и чаще, бросая всё, мчался в больницу, боясь однажды зайти в палату и больше не увидеть самого дорогого человека в своей жизни. Никогда. Эта мысль преследовала его, как навязчивый кошмар. Обито не хотел, ужасно не хотел, чтобы этот проклятый рак отнимал у него Дея. Он до последнего верил, что юноша справится, что их любовь способна творить чудеса. Но они жили не в сказке. От прежнего Дейдары почти ничего не осталось. Бледное лицо, запавшие щеки, костлявые руки, просвечивающие сквозь тонкую кожу. Мама и Обито понимали, что его угасание — лишь вопрос нескольких дней. С каждой минутой он становился все дальше и дальше, недосягаемым, словно призрак, готовый вот-вот раствориться в воздухе, оставив их наедине с болью и горем.

***

Обито влетел в палату, словно ветер, сбивчиво выпаливая новости о работе, о каком-то нелепом проекте, о придирчивом начальнике. Хотел создать иллюзию нормальности, заглушить тишину, которая давила на них обоих. Они долго разговаривали, обо всём и ни о чём, пока слова не иссякли, оставив лишь тяжелое молчание. Затем Обито, словно не в силах больше выносить эту дистанцию, забрался на узкую койку, прижимая к себе хрупкое тело Дейдары. Обнял крепко, словно боясь, что тот рассыплется в прах. А Дейдара чувствовал, как жизнь медленно покидает его, как тело слабеет с каждой минутой. Он понимал: это, возможно, их последний разговор. И решился. — Сделай одолжение? — прошептал юноша, его голос был слаб, словно дуновение ветра. Он прижался горячим лбом ко лбу Обито, ища в этом жесте утешение и прощание. — Чего тебе, засранец? — усмехнулся Обито, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он переплел их пальцы, крепко сжимая тонкие косточки Дейдары в своей руке, словно пытаясь удержать его от падения в бездну. — Больше… не встречайся с раковыми больными, — выдохнул Дейдара, и в его голосе звучала мольба. Это было не проклятие, не обида, а отчаянная попытка защитить любимого человека от той боли, которую он пережил сам. Дейдара умер этой же ночью. Тихо, спокойно, словно усталый путник, наконец, достигший долгожданного покоя. Просто закрыл глаза, вздохнул последний раз, и уснул. Навсегда. Ни борьбы, ни криков, ни прощальных слов. Лишь тишина.

***

Обито был морально раздавлен. Он чувствовал себя выпотрошенным, словно из него вырвали душу. Он не мог поверить, что это произошло на самом деле, что его Дея больше нет. Ему было тяжело идти на похороны. Ему казалось, что его ноги приросли к земле, не давая сделать ни шагу к этому месту прощания, к могиле, которая навсегда разделит их. Стоя у открытого гроба, Обито смотрел на безжизненное лицо Дейдары, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую линию, каждый оттенок кожи. Он казался таким спокойным, таким умиротворенным, словно избавился от тяжкого бремени. — А ты, Дейдара, всё-таки, такой засранец, — прошептал Обито в его ухо, с трудом сдерживая рыдания. Он наклонился и коснулся холодного лба губами, вкладывая в этот последний поцелуй всю свою любовь, всю свою боль, всю свою тоску. Затем он закрыл крышку гроба, роняя скупую слезу. Они больше друг друга не увидят. Никогда.