Дождь

День шёл как по маслу. Сначала были блинчики от тёти Мэй, тёплые, пахнущие ванилью и детством, щедро политые густым шоколадом. Потом редкая удача: он успел на автобус. Даже Томпсон, вечный источник неприятностей, сегодня игнорировал его, поглощённый своими делами. Но к полудню небо сжалось свинцовыми тучами, обещая не просто дождь, а нечто библейское. Питер, известный мерзляк, с тоской смотрел в окно. Он забыл шутеры. Эта мысль ударила его, как обухом: вчерашний патруль, усталость, брошенные под кровать устройства… Теперь ему предстояла мокрая и унизительная дорога домой на автобусе. Когда хлынул ливень, превративший мир за стеклом в размытое месиво, писк телефона стал лучом света в этом водном царстве. Мистер Старк: Доброе утро, паучок. Залетишь сегодня в башню? Питер улыбнулся, но тут же помрачнел. Питер: Я забыл веб-шутеры дома. Поэтому, скорее всего, сегодня мы не сможем увидеться. Извините... Гордость — скверный советчик. Он отказался от «Хэппи», и теперь стоял на остановке, промокший до костей, с водой, хлюпающей в кроссовках. Автобус — через полчаса. Он уже мысленно прощался с остатками достоинства, когда уличный шум перекрыл рык мощного двигателя. На дороге, как мираж, замерла полированная до зеркального блеска Audi R8. Дверь открылась, и из машины вышел Тони Старк, словно сошедший со страниц глянцевого журнала, невзирая на разбушевавшуюся стихию. Он накинул пиджак на плечи, щёлкнул замком зонта и захлопнул дверь с таким видом, будто ливень был лишь лёгким дымком. — Не нужна тебе помощь, значит? — его голос прозвучал сухо, с отчётливой ноткой раздражения, заглушаемой шумом дождя. — Мистер Старк, вы промокнете! — Питер попытался вернуть зонт, но Тони отстранил его руку. Вместо ответа Старк шагнул вперёд, решительно притянул промокшего подростка к себе, стирая любое расстояние между ними. — Слушай, тебе вроде бы через месяц восемнадцать, а мозгов на восемь, — проворчал он, и его слова обожгли Питера сильнее ледяной воды. — Прогноз погоды для тебя — что, шутка? — Там не было дождя... — попытался оправдаться Питер, но его голос утонул в новом раскате грома. Тони, не слушая, раздражённо цокнул языком, взял его за запястье и поволок к машине. Распахнул пассажирскую дверь. — Садись, пока я тебя силой туда не засунул! Питер послушно рухнул на кожаную сидушку, с которой тут же потекла вода. Сзади, на заднем сиденье, аккуратно лежала стопка пушистых полотенец. Тони, устроившись за рулём, раздражённо дёрнулся к ней и швырнул два полотенца в сторону Питера. Одно приземлилось ему на голову, другое — на колени. — Снимай всё это, — приказал Старк, бросая взгляд на растекающуюся по дорогой коже лужу. — Чего ждём? Питер покраснел до корней волос. Мысль раздеться перед Тони в тесном пространстве машины заставляла кровь приливать к лицу. Под пристальным, оценивающим взглядом гения он с трудом стянул с себя мокрую футболку, обнажив торс. Затем, борясь со стыдом, снял промокшие джинсы. Тони следил за каждым его движением, не отводя глаз, его лицо было непроницаемой маской. Снова потянувшись назад, Тони бросил ему ещё три полотенца. —Вытирайся. И пристегнись. Двигатель взревел, и Audi рванула с места, резко набирая скорость. Пустые из-за непогоды дороги позволяли им нестись под аккомпанемент воя ветра и шума дождя по стеклу. — Мистер Старк? — робко пропищал Питер, закутанный в махру. — Куда мы едем? Тони бросил на него короткий, испепеляющий взгляд. —Ко мне, конечно же. Не думаю, что тётя Мэй будет в восторге, увидев тебя в таком виде. — Но… —Никаких «но»! — отрезал Старк, и в его голосе вновь зазвучала сталь. Затем он смягчился, но ненамного. — Ты едешь со мной. Точка. Питер сдался, прислонившись головой к прохладному стеклу. Впереди был как минимум час пути под рокот мотора и тяжёлое, недовольное молчание Тони.

***

Подземный гараж Башни Старка встретил их гулким эхом. Заглушив двигатель, Тони повернулся к Питеру, его взгляд скользнул по груде мокрой одежды на полу и по самому подростку, всё ещё закутанному в полотенца. — Всё равно мокрое, — констатировал он, снова вздохнув с тем раздражением, которое, казалось, стало его второй натурой сегодня. Он обернулся, посмотрел на заднее сиденье. — Придётся замотать тебя, как мумию. Питер с тоской посмотрел на него. Идти через весь лобби, полное сотрудников и, не дай бог, Мстителей, в таком виде… мысль была унизительной. — У вас есть самое большое полотенце? — спросил он почти шёпотом. — Есть, — Тони полез в багажник и через мгновение вернулся, размахивая огромным, роскошным чёрным махровым полотенцем, в котором можно было утонуть с головой. — Только такое. Снаружи грохнул гром, заставив Питера вздрогнуть. Он ненавидел грозы. — Пойдет, — безропотно согласился он, уже мечтая только об одном. О тепле и сухости. Машина замолчала, и в подземном гараже воцарилась оглушительная, гулкая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по вентиляционным решёткам где-то наверху. Тони выключил зажигание, и его пальцы ещё секунду сжимали ключи, прежде чем он резко дёрнул их из замка. — Сиди, — бросил он через плечо, выходя из машины и захлопывая дверь с таким грохотом, что Питер вздрогнул. Тони обошёл капот, его шаги отдавались эхом по бетонному полу. Он распахнул дверь со стороны пассажира, и его взгляд, тяжёлый и недовольный, скользнул по Питеру, сжавшемуся в комок под грубой тканью полотенец. — Выходи. Давай, не задерживай. Он не предлагал руку, не помогал. Просто стоял и ждал, скрестив руки на груди, пока Питер неуклюже выбирался из низкой посадки машины, кутаясь в своё импровизированное одеяние. Мокрые следы от его ног сразу же растеклись по идеально чистому полу. — Марш, — Тони указал пальцем в сторону личного лифта, и его голос не оставлял пространства для дискуссий. Путь до лифта показался Питеру бесконечно долгим. Каждый его шаг отдавался пристыженным эхом в безлюдном гараже. Он чувствовал на себе взгляд Тони, его молчаливый, но красноречивый гнев, который был гуще и тяжелее влажного гаражного воздуха. Лифт, казалось, мчался наверх неестественно быстро. Тони стоял, уставившись в двери, его отражение в полированной стали было искажённым и суровым. Питер пытался поймать его взгляд, но тщетно. Когда двери раздвинулись, открывая прямой выход в его личные апартаменты, Тони резко вышел вперёд и, не оборачиваясь, бросил: — Ванная слева. Смой с себя всю эту уличную грязь. Одежду брось в корзину, она уже ни на что не годится. Питер поплёлся по указанному направлению, его босые ноги ступали по прохладному паркету. Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Внутри парило от уже набранной для кого-то воды — огромная угловая ванна была почти полна, от неё поднимался лёгкий пар. На стуле рядом аккуратно лежала стопка свежего, мягкого белья — тёмные спортивные штаны и футболка, явно не его размера, но знакомого, дорогого кроя. Рядом был сложен тёплый, толстый халат из махровой ткани. Он обернулся. Тони стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку. Его руки были снова скрещены на груди, а лицо всё ещё не выражало ничего, кроме холодной, отстранённой досады. — Чего ждёшь? Превратись в человека. И постарайся не устроить тут потоп. Он развернулся и ушёл, оставив дверь приоткрытой. Питер медленно, почти механически, сбросил с себя мокрые полотенца и погрузился в обжигающе горячую воду. Она смывала ледяной холод с кожи, но не могла прогнать внутреннюю дрожь — ту, что вызвана не погодой, а тяжёлым, невысказанным гневом Тони. Минут через двадцать, уже одетый в предложенную одежду, которая пахла дорогим кондиционером и чем-то неуловимо старковским, он вышел в гостиную. Воздух пахло кофе и чем-то пряным, съедобным. Тони стоял у барной стойки, размешивая ложечкой эспрессо в крошечной чашке. Рядом, на столешнице, дымилась глубокая керамическая тарелка. Он молча отодвинул её в сторону Питера, даже не глядя на него. В тарелке дымился густой, красный суп-пюре с аккуратной ложкой сметаны посередине и гренками. Томатный. С базиликом. — Ешь, — прорычал Тони, наконец подняв на него глаза. Взгляд был всё таким же колючим. — Пока не остыло. И чтобы ни крошки не осталось. Понял? Это не было заботой. Это был приказ. Приказ искупить вину за собственную глупость тёплой едой. Питер молча подошёл к стойке и взял ложку. Первый глоток обжёг рот, но растопил лёд внутри. Тони наблюдал за ним через край своей чашки, не произнося ни слова. Его молчание было громче любой лекции о безопасности. Тони поставил чашку с таким звонким стуком, что Питер вздрогнул. Он сжал переносицу, словно пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль, и его плечи на мгновение ссутулились под невидимой тяжестью. — Сколько раз я тебе говорил, что просить о помощи это нормально? — его голос прозвучал негромко, но в нём слышалось не раздражение.— Хэппи был свободен. Он бы доставил тебя сюда сухим и в тепле за двадцать минут. Но нет... Он резко выдохнул, отведя руку ото лба, и его глаза, наконец, встретились с Питером. И в них не было гнева. Там была та самая, непонятная Питеру, бездонная тревога, которая всегда сквозила в самых суровых его поступках. — Ты прав, — Тони жестом остановил его возражение. — Это всего лишь дождь. Просто вода. Просто осадки. Для любого другого человека мелкая неприятность, максимум насморк на следующий день. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим. — Но ты — не «любой другой». Ты — тот, кто недавно истёк кровью на моих руках на грязном асфальте из-за дыры, которую прожгло в броне тем, что я не смог вовремя предвидеть. Ты — тот, чьё сердце билось так тихо, что я почти не слышал его в больничной тишине. Его голос дрогнул, став тише, но от этого каждое слово било точнее и больнее. — Так что для меня это не «просто дождь». Для меня это понижение температуры тела, это ослабленный иммунитет, это лишняя нагрузка на организм, который ещё не до конца восстановился. Это сотня переменных, любая из которых может запустить цепную реакцию, которую я, возможно, снова не успею остановить. Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. И Питер наконец увидел. Увидел не параноика, тирана или брюзгу. Он увидел человека, который носит в себе шрам от каждого его падения, каждой царапины, каждого чиха. Человека, который изучил его уязвимости лучше, чем собственные, и который теперь видел потенциальную угрозу в каждой луже, в каждом сквозняке, в каждой промокшей до нитки футболке. — Потому что я не могу... — голос Тони сорвался на шёпот. — Я просто не могу ещё раз... — Извините, мистер Старк, что приношу вам столько проблем, — тихо проговорил Питер, глядя в тарелку с супом, который внезапно потерял всякий вкус. Тони резко поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнуло что-то острое, почти болезненное. —Нет, — его голос прозвучал твёрдо, но без привычной резкости. — Нет, малыш. Ты не приносишь мне проблемы. Никогда так не думай. Он подошёл ближе, упёрся руками в столешницу по обе стороны от тарелки Питера, склонившись над ним, но не загораживая свет, а скорее... заключая в невидимый круг. Его взгляд стал цепким, полным непередаваемой смеси усталости, страха и обречённой нежности. — Просто... будь немного ответственнее со своим организмом. Пожалуйста. — Он замолчал, подбирая слова, что давалось ему нелегко. — Я понимаю... чёрт возьми, я вижу, что ты сильный. Крепкий. Тот самый мутант-человек-паук, который способен одной рукой поднять машину и перепрыгнуть через небоскрёб. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была вся его бесконечная усталость. —Но именно поэтому я... — его голос дрогнул, и он снова замолчал, не в силах договорить. Он не мог выговорить «я боюсь». Не мог сказать «мое сердце останавливается каждый раз». Не мог признаться, что видит в каждом его чихе, в каждой царапине тот самый день, когда жизнь чуть не ускользнула сквозь его пальцы, заливая его руки тёплой и липкой от чужой крови. Вместо этого он выпрямился, и его лицо снова стало немного отстранённым, закрытым. Он положил руку на затылок Питера, грубовато потрепал его мокрые от пара ванной волосы. —Просто будь осторожнее. Ради меня. Ладно? И в этих последних словах, в сдавленном «ради меня», звучала вся невысказанная правда — мольба человека, который уже слишком много потерял и который отдал бы всё, чтобы не потерять то, что стало для него самым важным. Питер сидел, сгорбившись над остывающим супом, и чувство стыда накатывало новой, тошнотворной волной. Он пытался проглотить ком в горле, но тот не поддавался. Каждая клеточка его тела кричала о унижении. Он так старался казаться взрослым, самостоятельным, достаточно хорошим для Тони Старка — человека, который видел всё и вся. А в итоге выставил себя нелепым, промокшим ребёнком, которого пришлось спасать с автобусной остановки, заворачивать в полотенца и отпаивать горячим супчиком, как больного. Он понимал. Боже, как он понимал эти тени в глазах Тони, эту гиперопеку, выросшую из предательств, потерь и стали, в которую он заковал своё сердце. Питер не осуждал его. Он видел ту самую, незаживающую рану, и всё, чего он хотел — это чтобы Тони позволил ему хоть иногда прикасаться к ней. Принимал его не только как того, кого нужно защищать, но и как того, кто может разделить эту ношу. Но он тоже хотел... Он так отчаянно хотел, чтобы Тони видел в нём не хрупкую маленькую куклу, а человека. Со своим правом на ошибки, на шишки и синяки, на мокрые под дождём кроссовки и забытые дома шутеры. Чтобы его любовь не была синонимом тотального контроля. Он поднял взгляд на Тони, который стоял у стойки, отхлебывая кофе и смотря в стену, но видя совсем другое — вероятно, тот самый тротуар, инопланетный сплав и слишком бледное лицо. — Я не хочу, чтобы вы меня переделывали, — тихо, но чётко сказал Питер, и его голос прозвучал не по-детски серьёзно в тишине пентхауса. — И не хочу, чтобы вы думали, что мне нужно быть... идеальным. Для вас. Тони медленно повернул к нему голову, в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, быстро приглушённое привычной защитной маской. — Я знаю, что вы боитесь, — продолжил Питер, сжимая ложку так, что костяшки побелели. — И я... я не прошу вас перестать. Я знаю, что не смогу этого сделать. Но... — он глубоко вдохнул. — Может быть, вы могли бы... просто немного довериться? Не мне даже. А тому, что я... что я достаточно силён, чтобы иногда промокнуть под дождём и не сломаться. Что я могу ошибаться. И что это... нормально. Он умолк, ожидая взрыва, сарказма, отстранения. Но Тони лишь поставил чашку, и его плечи снова ссутулились, но на этот раз — под тяжестью не гнева, а чего-то другого. — Это не в тебе дело, паучок, — наконец произнёс он, и его голос был до странности тихим, без привычной металлической брони. — Это во мне. Это я... — он запнулся, подбирая слова, что всегда давалось ему сложнее, чем сборка сложнейших механизмов. — Это я не знаю, как по-другому. Когда ты... когда тебя нет в поле зрения, мой мозг начинает проигрывать худшие сценарии. Самые ужасные. И остановить это... — он качнул головой. — Сложнее, чем победить... Кого-либо. Он посмотрел прямо на Питера, и в его взгляде, наконец, была не просто опека, а признание. —Я не пытаюсь тебя переделать. Я пытаюсь... выжить. Самому. С мыслью о том, что ты там, и что с тобой всё в порядке. И да, иногда для этого мне нужно знать, что ты в тепле и сухости. Это эгоистично. Но это так. — То есть вы специально поехали за мной, когда я отказался от помощи Хэппи? Это правда? — Питер смотрел на Тони широко раскрытыми глазами, в которых смешались недоверие и какая-то щемящая надежда. Тони тяжело вздохнул, отставив свою крошечную кофейную чашку. Его пальцы на мгновение сжали край столешницы, суставы побелели. —Ну конечно, — его голос прозвучал устало, но с отголоском привычного, железного своеволия. — Ты же знаешь, что я всегда сделаю так, как считаю нужным. И если я предлагаю тебе помощь, — он посмотрел на Питера прямо, и в его взгляде вспыхнула искра чего-то неукротимого, — то от неё отказываться не стоит. Потому что в итоге всё равно будет по-моему. Просто потратишь моё время и свои нервы. Питер потупил взгляд, снова чувствуя себя ребёнком, которого ловят на слове. — Но я забыл шутеры всего один раз за всё время владения ими, — пробормотал он, вновь принимаясь водить ложкой по остывающему супу. — Я просто был... очень рассеянный. После вчерашнего патруля. — Вот именно, — Тони отрезал резко, и его тон снова стал наставническим, жёстким. — Твоя рассеянность, твоя усталость — они приводят к необдуманным действиям. К тому, что ты не берёшь зонт. К тому, что отказываешься от тёплой машины. К тому, что стоишь под ливнем и ждёшь автобус, который придёт через полчаса. Это не самостоятельность, Питер. Это глупость. Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. —Поэтому, пожалуйста, — его голос неожиданно смягчился, в нём послышалась та самая, тщательно скрываемая уязвимость, — Не заставляй меня снова сходить с ума от беспокойства, ладно? И доедай свой суп. Пока он совсем не остыл. Судьба, казалось, решила доказать свою правоту самым жестоким и прямолинейным образом. Всего через несколько часов после возвращения в башню Старка и короткого, успокаивающего разговора с тётей Мэй по телефону, Питер лёг спать, чувствуя лишь лёгкую усталость. Но его сон, обычно крепкий и восстановительный, был прерван жестоким, пронизывающим до костей ознобом. Он проснулся от того, что его била крупная дрожь. Зубы стучали сами по себе. Для Питера с его обычно пониженной температурой тела ощущения были катастрофическими — казалось, внутри него пылает настоящий вулкан. Он с трудом накинул на себя одеяло и, пошатываясь, выбрался из комнаты, стараясь не шуметь. На кухне, при тусклом свете ночной подсветки, он начал беспомошно шарить по полкам, отодвигая банки с крупой и пачки с чаем. Его руки дрожали. — Пятница, — прошептал он, едва разжимая зубы, — Подскажи, пожалуйста, на какой полке лежат таблетки от температуры? Ответил не голос ИИ. Ответил низкий, настороженный баритон, прозвучавший из дверного проёма. — А зачем тебе таблетки от температуры? Питер резко обернулся, прижимая одеяло к груди. В проёме, освещённый светом из коридора, стоял Тони Старк. В одной руке он держал паяльник, в другой — дымящуюся кружку кофе. Кто бы сомневался, что гений в очередной раз не ложился, погружённый в работу. Его лицо было каменной маской, но глаза, острые и всевидящие, уже сузились. — Ты заболел? — его голос прозвучал ровно, без тени удивления, лишь с холодной, деловой констатацией. — Пятница, просканируй Питера Паркера и выдай отчёт. Прямо сейчас. Наступила короткая пауза, наполненная лишь тяжёлым дыханием Питера. — У господина Паркера наблюдается озноб, вызванный повышением температуры тела до 38.2 градусов по Цельсию, — безмятежным тоном доложил ИИ. — Рекомендуется постельный режим, обильное тёплое питьё, прохладный компресс на лоб и полный покой. Тони стоял неподвижно, слушая этот вердикт с таким видом, будто это был отчёт о пробках на дорогах или котировках акций. Если честно, он даже не удивился. Тот дождь был ледяным, пронизывающим, и даже самый крепкий иммунитет мог дать сбой после такого переохлаждения. В его глазах не было ни «я же тебе говорил», ни злорадства. Был лишь холодный, безжалостный факт: его худшие опасения снова материализовались. Он молча переложил паяльник в другую руку, поставил кружку на стол и медленно, целенаправленно направился к Питеру. Питер замер, ожидая взрыва. Подзатыльника. Леденящей тирады о безответственности. Он мысленно уже готовился ко всему, но только не к тому, что произошло дальше. Тони молча подошёл вплотную. Его пальцы, пахнущие металлом, маслом и кофе, нежно прикоснулись ко лбу Питера, отодвинув мокрые от пота волосы. Ладонь была прохладной, и это прикосновение заставило Питера вздрогнуть. А потом... потом Тони наклонился и губами, сухими и тёплыми, коснулся его кожи там, где только что была ладонь, чтобы на собственном опыте проверить жар. Внутри Питера вспыхнул пожар, мгновенный и всепоглощающий, совершенно не связанный с болезнью. Кровь ударила в голову, заставив его кожу, и без того пылающую от температуры, вспыхнуть ярким румянцем. Его тело, работающее на износ, предательски отреагировало на эту бесконечно нежную и интимную проверку. Он почувствовал, как по всему телу пробежали мурашки, и ему стало дурно от этого внезапного, острого возбуждения. — Пойдём, — голос Тони прозвучал приглушённо, но твёрдо. Он не отстранился, его дыхание по-прежнему касалось щеки Питера. — Я тебя умою, переоденем с этих потных шмоток, и ты ляжешь в кровать. В мою кровать. — Мистер Старк, я... — попытался возразить Питер, но его голос сорвался на хриплый шёпот. Мысль о том, чтобы лечь в его кровать, пахнущую его одеколоном, его кожей, его им, сводила с ума. — Я не хочу ничего слышать, Питер, — Тони перебил его, и в его тоне не было места для споров. Он уже взял его за локоть, поворачивая к выходу из кухни. — Моя кровать сделана специально под все человеческие удобства, в отличие от твоей в гостевой комнате. Завтра я распоряжусь, чтобы тебе предоставили другую. А сегодня ты будешь спать в моей. Он повёл его по коридору, его шаги были уверенными, а рука на локте Питера — твёрдой, но не грубой. — Всё равно я не собираюсь возвращаться в спальню. У меня работы... — он махнул свободной рукой в сторону мастерской, но это прозвучало как отговорка. Слабая и прозрачная. Это была не просто забота о здоровье. Это был акт тотального принятия решения, контроля и... чего-то ещё. Чего-то, от чего у Питера перехватывало дыхание и кружилась голова сильнее, чем от всех тридцати восьми градусов вместе взятых. Тони вёл его по знакомому коридору, и дежавю накрыло Питера с новой, ошеломляющей силой, когда они снова оказались в той же самой ванной. Тот же мрамор, те же полотенца, то же приглушённое освещение. Только теперь воздух был прохладнее, а его собственное тело горело изнутри. Тони отпустил его локоть, прислонился к косяку двери и жестом указал на центр комнаты. Его выражение лица не изменилось — всё та же усталая, деловая непроницаемость. — Мне снова повторить тот странный диалог? — спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Только плоская, будничная констатация. — Раздевайся. Чего ты стоишь? И снова этот тон. Этот ужасающе обыденный тон, будто он просил передать соль, а не раздеться догола перед ним, пока тот наблюдал. Жар от болезни смешался с жаром стыда и смущения в один сплошной, невыносимый пожар. Питер почувствовал, как дрожь от озноба сменилась дрожью от нервного напряжения. Его пальцы беспомошно замерли на крае футболки. — Я... я сам... — попытался он вымолвить, но голос предательски дрогнул. — Вижу, как ты «сам», — Тони не двинулся с места, его взгляд был тяжёлым и неотрывным. — Ты еле на ногах стоишь. Действуй, Паркер. Пока я не начал помогать. А мне, поверь, сегодня не до нежностей. Угроза прозвучала настолько искренне и устало, что Питер, покраснев ещё пуще, сдался. Он отвел взгляд в сторону, к раковине, и начал с дрожащими руками стягивать с себя мокрую от пота футболку. Потом штаны. Он старался делать это максимально быстро и незаметно, но каждое движение чувствовал на себе, как физическое прикосновение. Тони не сводил с него глаз, его лицо оставалось каменной маской, но в глубине его взгляда, казалось, плавился лёд — там было что-то тяжёлое, тёмное и бесконечно уставшее. Когда Питер остался в одних боксёрах, пытаясь прикрыться руками, Тони, наконец, оттолкнулся от косяка. —Иди сюда, — он кивнул в сторону душа, уже настраивая воду одной рукой, чтобы проверить температуру. — Быстро. Питер послушно подошёл, стараясь не смотреть на него. Тони не стал его раздевать дальше. Он просто взял губку, намылил её и, не говоря ни слова, начал мыть его спину. Движения его были эффективными, быстрыми, без намёка на ласку — будто он оттирал от грязи ценную, но испорченную вещь, которую нужно было срочно привести в порядок. Мыльная пена смывала пот и жар, но не могла смыть всепоглощающее чувство неловкости и странного, болезненного возбуждения, которое не желало отступать. Затем Тони протянул ему мочалку. — Сам дальше. И смой всё. Тщательно. Он отошёл к раковине, давая иллюзию уединения, но Питер знал — его спина по-прежнему чувствует на себе этот тяжёлый, оценивающий взгляд. Он торопливо, почти сбиваясь с ног от слабости, закончил мыться и ополоснулся. Едва он выключил воду, как ему в руки полетело огромное, тёплое полотенце — то самое, махровое, из гаража. — Вытирайся. И не кашляй на меня. Пока Питер дрожащими руками оборачивал себя тканью, Тони вышел и через мгновение вернулся, держа в руках ту самую стопку белья — свежие, мягкие штаны и футболку. — Держи. Одевайся. Он стоял и ждал, снова скрестив руки на груди, пока Питер, пряча взгляд, натягивал на себя сухую, пахнущую чистотой одежду. Она снова была его размера, и это маленькое совпадение заставляло сердце биться чаще. — Всё, — Тони развернулся к двери. — Идём. Прямо в кровать. Никаких телевизоров, никаких телефонов. Только сон. Он повёл его обратно в спальню, к той самой огромной кровати, и молча откинул одеяло. — Ложись. Питер послушно устроился на прохладных шелковых простынях, и одеяло тяжело опустилось на него. Тони постоял над ним секунду, его лицо в полумраке было нечитаемым. — Спи, — бросил он на прощание, и его голос прозвучал почти шершаво. — Если станет хуже — кричи. Пятница меня позовёт. Он щёлкнул выключателем, погрузив комнату в темноту, и вышел, притворив за собой дверь. Питер лежал, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и слышал, как где-то далеко, за дверью, раздался знакомый скрежет и гул — звук включившейся болгарки или шлифмашинки. Тони не пошёл в мастерскую работать над чем-то сложным. Он пошёл туда, чтобы с яростью и шумом уничтожать что-то простое, вымещая на металле ту тревогу, которую не мог высказать словами.

***

Дверь мастерской захлопнулась за ним с таким глухим стуком, будто Тони хлопнул броневым щитом. Он не пошёл к своему основному столу, к голограммам и сложным схемам. Он прошёл вглубь, в самый дальний угол, где стояли верстаки для грубой работы, заваленные обрезками металла, и схватил первую попавшуюся под руку деталь — бесформенный кусок титанового сплава. Его руки дрожали. Не от усталости. Дрожь была мелкой, предательской, идущей из самой глубины. Он сжал холодный металл так, что суставы побелели, пытаясь подавить эту дрожь, но тщетно. Перед его глазами стояло то, от чего кровь ударила в голову с бешеной силой: бледная, почти прозрачная кожа Питера, проступающие рёбра, тонкая талия, которую его пальцы так ясно помнили... и этот румянец, этот проклятый, болезненный румянец, разлившийся по щекам и шее. Он видел каждую веснушку, каждую каплю воды, скатившуюся по позвоночнику... Он с силой швырнул кусок металла об стену. Грохот на секунду заглушил шум в его голове. — Чёрт! — его голос сорвался на низкий, сдавленный рык, полный ярости и отчаяния. Он схватил болгарку. Включил её. Пронзительный, оглушительный визг наполнил помещение. Искры посыпались во все стороны, осыпая его защитные очки, обжигая кожу на руках. Он водил диском по бесформенной заготовке, не пытаясь придать ей форму, а просто уничтожая, стирая в порошок, пытаясь перепилить эту навязчивую картинку в своей голове. Каждый визг инструмента был криком его собственной беспомощности. Он видел, как Питер дрожал от озноба. Чувствовал под своими губами обжигающий жар его кожи. Слышал его сбивчивое, слабое дыхание. Слабый. Он такой слабый. И я... я... Мысль не закончилась. Вместо неё в сознании всплыло другое: как его пальцы сжали тонкий локоть, как тело Питера податливо и доверчиво последовало за ним. Как он стоял, покрасневший, смущённый, полностью в его власти... Болгарка со скрежетом заклинила, зарывшись глубоко в металл. Тони с силой дёрнул её, выключая. Внезапно наступившая тишина оглушила. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Руки тряслись так, что он едва удержал инструмент. Он сбросил очки, провёл ладонью по лицу, чувствуя, как искры прожигали не только перчатки, но и что-то внутри. Он не просто переживал. Он сходил с ума. От страха, что потеряет его. От ярости, что не может полностью его контролировать, оградить от каждой опасности, даже от собственной глупости. И от этого... этого дикого, животного, совершенно неуместного возбуждения, которое разгоралось каждый раз, когда он видел Питера уязвимым, беспомощным, нуждающимся в нём. Он снова схватился за верстак, пытаясь устоять на ногах. Внутри него бушевала гражданская война между гиперопекающим инстинктом, который требовал запереть Питера в самой безопасной комнате на свете, и чем-то гораздо более тёмным, первобытным, что жаждало снова прикоснуться к этой горячей коже уже не как опекун, а как... Он с силой тряхнул головой, отгоняя эту мысль. — Дерьмо, — прошептал он хрипло, глядя на свои дрожащие, испачканные в мазуте и саже руки. — Полное дерьмо, Старк. Он был не просто напуган. Он был уничтожен. Собственной слабостью. Собственной ненасытностью. И всепоглощающим, паническим ужасом, что однажды его собственные демоны причинят боль тому, кого он так отчаянно пытался защитить.

***

Питер утонул в матрасе. Это была не просто кровать — это было облако, сотканное из инженерного гения и неправдоподобных денег. Каждая мышца его разбитого тела с облегчением расслаблялась, тону в идеальной поддержке, которую не мог обеспечить ни один ортопедический матрас из масс-маркета. Жар всё ещё пылал под кожей, ломота выкручивала суставы, но сама эта физическая боль казалась теперь чем-то отдалённым, приглушённым этой божественной мягкостью. Но настоящим наркотиком был не матрас. Это был запах. Он окутывал Питера с головой, густой, тёплый и невероятно живой. Это был не просто аромат дорогого одеколона или стирального порошка. Это была сама суть Тони Старка, впитавшаяся в шёлк наволочки, в махровую ткань простыней. Питер уткнулся носом в подушку и сделал глубокий, жадный вдох. Масло. Слабый, едва уловимый запах машинного масла, въевшийся в кожу на кончиках пальцев, который не отмыть никаким мылом. Металл. Острая, холодная нотка окисленного металла и озона — призрачный шлейф от часов, проведённых за пайкой микросхем. Дорогой виски. Терпкий, древесный аромат, не пьянящий, а тёплый, уютный, как воспоминание о вечере у камина. Кофе. Глубокий, горьковатый, настоящий, без сладких сиропов и сливок. Запах бессонных ночей и концентрации. И что-то ещё. Что-то неуловимое, что нельзя было купить в бутылочке. Его пот. Его кожа. Сложный, мускусный, абсолютно мужской запах, который сводил Питера с ума. С каждым вдохом этот аромат проникал в него глубже, чем жар, чем лекарства. Он обволакивал его сознание, вытесняя озноб и тревогу. Он был безопасностью. Здесь, в этой кровати, пропитанной им, Питер был в самой надёжной крепости на свете. Никакие монстры, никакие пули, никакой дождь не могли до него добраться. Ему стало легче. Не физически — температура никуда не делась. А глубже, на каком-то душевном уровне. Острая, грызущая тоска по самостоятельности, потребность доказать свою взрослость — всё это смягчилось, растаяло в этом насыщенном воздухе. Здесь можно было быть просто Питером. Маленьким, больным, нуждающимся в заботе. И это было… нормально. Потому что его здесь ждали. Его запах уже был здесь. Но именно это и не давало уснуть. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком близко. Его тело, измученное болезнью, жаждало забытья, но каждая клеточка мозга была настороже, опьянённая этим ароматом. Он ворочался, прижимался лицом то к одной подушке, то к другой, пытаясь уловить самые концентрированные шлейфы, и каждый раз его сердце делало странный, болезненный кувырок где-то в горле. Он был заключён в объятия самого Тони Старка — сделанные не из рук, а из воздуха, которым он дышал. И это было одновременно и самым умиротворяющим, и самым мучительным ощущением в его жизни. Он зажмурился, пытаясь заснуть, но единственное, что он видел в темноте за веками, — это твёрдый, неулыбчивый взгляд и ощущение сухих, тёплых губ на своём лбу. Тони вошёл в спальню как призрак, едва слышно прикрыв за собой дверь. Воздух всё ещё был густо пропитан его собственным запахом, смешанным теперь со сладковатым, болезненным дыханием Питера. Он не стал включать свет, его глаза, привыкшие к полумраку мастерской, мгновенно адаптировались и нашли в темноте силуэт на своей кровати. Он улёгся на диван, стоящий напротив, не сводя с Питера глаз. Тот спал глубоко, беспокойно, его сон был тяжёлым и влажным. Тони лежал и впитывал этот образ, как мираж, который должен был исчезнуть с первыми лучами солнца. Он боялся моргнуть. Но утро наступило, а мираж не рассеялся. Питер всё так же лежал в его кровати, щеки пылали неестественным румянцем, дыхание было хриплым и частым. Тони медленно поднялся с дивана, его спина заныла от непривычной позы. Он подошёл к кровати и, затаив дыхание, наклонился. Его пальцы, грубые и покрытые микроскопическими царапинами, легли на лоб Питера. Кожа под ними была сухой и обжигающе горячей. Холодная ярость и страх сжали ему горло. Он выпрямился, не отводя руки. — Пятница, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти как скрежет. — Почему ему не становится лучше? Я сделал всё, что положено. Почему температура не падает? Голос искусственного интеллекта отозвался мгновенно, безмятежный и бесстрастный, режущий контрастом с напряжённой тишиной комнаты. — Текущая температура тела Питера Паркера: 39.1 градус по Цельсию. Наблюдается устойчивый рост в течение последних двух часов. Стандартные патогены, вызывающие острые респираторные заболевания у человека со средней иммунной системой, были проанализированы и исключены. Гипотеза: состояние вызвано атипичным штаммом вируса, возможно, зоонозного происхождения или обладающего способностью к агрессивной мутации в организме с ускоренным метаболизмом и изменённой на клеточном уровне биохимией. Тони сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. — Что это значит, простыми словами? — прошипел он, сжимая кулаки. — Простыми словами, босс, его иммунная система не борется с вирусом. Она атакует собственные клетки, воспринимая их как угрозу из-за схожести белковых структур патогена с его собственными. Это гипервоспалительная реакция, цитокиновый шторм в миниатюре. Его тело не заболело. Оно объявило войну самому себе. Лечение жаропонижающими средствами неэффективно и может усугубить состояние, маскируя ключевые симптомы. В комнате повисла леденящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием Питера. Тони замер, глядя на его разгорячённое лицо, и в его глазах отразился страх, неразбавленный ужас. Это был не грипп. Это было нечто чужеродное, непредсказуемое, против чего его деньги, его технологии и его гиперопека были бессильны. Тони застыл, и на мгновение его знаменитый, всегда работающий на опережение мозг выдал абсолютно пустой, оглушительный шум. Паника, холодная и липкая, сжала его горло. Он сглотнул, заставив себя дышать. — И что мне делать? — его голос прозвучал тихо, сдавленно, почти беспомощно. Это был не вопрос гения-миллиардера, а животный вопль человека, стоящего на краю. Голос Пятницы оставался прежним — спокойным, аналитическим, безжалостно логичным. — Рекомендую немедленно начать внутривенную гидратацию для стабилизации водно-солевого баланса и снижения нагрузки на почки. Стандартные противовирусные препараты бесполезны. Требуется экстренный синтез ингибитора интерлейкинов на основе анализа его текущей крови, чтобы подавить цитокиновую реакцию. Шансы на успешное создание протокола с нуля оцениваются в 67.3%, при условии, что вы начнёте прямо сейчас. Время является критическим фактором. Она сделала микроскопическую паузу, словно обрабатывая данные. — И, босс? — Что? — выдохнул Тони, его взгляд уже метнулся к скрытому панелью шкафу, где хранилось портативное медицинское оборудование его же собственного производства. — Вам потребуется моя помощь на полную мощность. Все побочные процессы будут приостановлены. И, возможно, вам стоит позвонить доктору Беннеру. Его опыт в области мутировавших биологических систем превосходит мой.» Это был не просто ответ. Это был чёткий, безэмоциональный план действий, выданный в тот момент, когда его собственный разум отказывался работать. Это был спасательный круг, брошенный в бушующее море его паники. Тони кивнул, уже двигаясь. Его глаза загорелись знакомым стальным огнём, но на этот раз в них горела не ярость, а сфокусированная, холодная решимость. Страх никуда не делся, он просто был отодвинут в самый дальний угол сознания, чтобы дать место действию. — Пятница, готовь лабораторию. Максимальный приоритет. Все вычислительные мощности на анализ его биоматериалов. И... — он сделал глубокий вдох, — позвони Брюсу. Скажи... скажи, что это чрезвычайная ситуация уровня «Титан». Звонок застал Брюса Бэннера в его скромной, заваленной книгами и папками квартире. Он как раз вставлял закладку в толстенный том о квантовой биомеханике, когда зазвонил его специальный, зашифрованный телефон — тот, что звенел только по одному поводу. Голос Пятницы прозвучал ровно, но с той самой, едва уловимой ноткой срочности, которую ИИ научился имитировать, работая на Тони. — Доктор Бэннер. У нас чрезвычайная ситуация уровня «Титан». Требуется ваше немедленное присутствие в Башне Старка. Брюс поморщился. Уровень "Титан"». Это был их с Тони личный прикол, самый высокий приоритет из возможных. Шутка, которая сейчас не казалась смешной. — Пятница, что случилось? С Тони? — спросил он, уже снимая очки и откладывая книгу. — С мистером Паркером. Его состояние... нетипично. Мистер Старк считает, что ваш опыт критически необходим. Больше никаких подробностей. Но Брюсу хватило и этого. «Нетипично» в устах Тони Старка, который видел всё, что только можно было увидеть, звучало зловеще. А уровень «Титан» означало, что счёт идёт на минуты. Он не стал переодеваться. Схватил потрёпанную кожаную куртку, уже на ходу продиктовал Пятнице код доступа к своему персональному лифту в Башне. Его «скромный» ховербайк, модифицированный лично Старком, ждал в гараже. Дорога от его квартиры до Башни Старка заняла рекордные семь минут, что для нью-йоркского трафика было сродни телепортации. Он мчался, нарушая все правила, но сегодня это казалось мелочью. Его байк бесшумно приземлился на посадочной площадке частного ангара Старка. Двери лифта уже были открыты. Внутри пахло стерильным воздухом и озоном — запах чрезвычайной ситуации. Лифт не повёз его в гостиные или в лаборатории. Он понёсся вниз, на самый секретный, самый защищённый медицинский уровень, тот, что Тони в шутку называл «санаторием для суперлюдей». Когда двери раздвинулись, Брюса встретила картина, от которой у него сжалось сердце. Тони стоял спиной к нему, склонившись над стерильным столом, заваленным голографическими схемами молекулярных структур. Он был без пиджака, рубашка засучена до локтей, волосы всклокочены. Его плечи были напряжены до предела. Рядом, на прозрачной медицинской койке, под грудью датчиков и с капельницей в руке, лежал Питер. Его лицо было багровым, на лбу выступили капли пота, дыхание было частым и поверхностным. — Тони? — тихо позвал Брюс, делая шаг вперёд. Старк резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели, но в них не было паники — была та самая, собранная до предела, опасная концентрация, которая появлялась у него только в самые критические моменты. — Брюс, — он кивнул на койку, и его голос был хриплым от усталости и напряжения. — Смотри. Его тело не борется с инфекцией. Оно атакует само себя. Цитокиновый шторм, но... в десять раз быстрее и агрессивнее. Я не могу... — он запнулся, впервые за долгое время признаваясь в своей беспомощности, — я не могу подобрать ингибитор. Он мутирует быстрее, чем я успеваю его смоделировать. Брюс, не говоря ни слова, подошёл к мониторам, снял очки и протёр их. Его взгляд скользнул по прыгающим графикам, показателям лейкоцитов, уровню воспалительных маркеров. Он свистнул сквозь зубы. — Тони, это... это не просто вирус. Это похоже на... на биологическое оружие. Специально разработанное, чтобы обходить защиту усиленного иммунитета. Он посмотрел на бледное, страдающее лицо Питера, а затем на измождённое лицо Тони. — Что случилось? — спросил он мягко. — Откуда он это подхватил? Тони закрыл глаза на секунду, и по его лицу пробежала тень. — Вчера. Он промок под дождём. Просто под дождём, — его голос дрогнул, выдав ту самую, тщательно скрываемую боль. — Это моя вина. — Тони, это был обычный дождь, — голос Брюса прозвучал спокойно, но твёрдо, как голос хирурга перед сложной операцией. — Я уверен, под него попало сотня людей. Откуда ты должен был знать, что он модифицирован? Тем более, клетки Питера другие. Видимо, оно влияет только на мутантов, как целевой мутаген. Он мягко, но настойчиво отстранил Тони от стола с голограммами, положив руку ему на плечо. —Так. Давай отойдём от стола. Сядь. Пей кофе. Дыши. Я сам всё сделаю. Тони позволил себя отвести, его движения были скованными, механическими. Он опустился на вращающийся табурет в углу лаборатории, но не пил предложенный кофе. Он просто уставился в пол, его плечи ссутулились под невыносимой тяжестью. Пока Брюс, надев очки, погрузился в данные — его пальцы летали над голографическими интерфейсами, вызывая новые симуляции, строя молекулярные модели с сосредоточенной, почти будничной скоростью. Тони сидел в тишине. Но тишина в его голове была оглушительной. Обычный дождь. Слова Брюса бились о его сознание, как камни. Обычный. А он устроил истерику. Отвёз его сюда. Запер. Устроил допрос. Мыл его... Его пальцы непроизвольно сжались, и он снова почувствовал под ними горячую, влажную кожу. Он не видел угрозы. Он видел непослушание. Своё эго было уязвлено отказом от помощи. И он... он наслаждался этим. Наслаждался своей властью, его смущением, его уязвимостью. А в это время внутри Питера уже вовсю бушевал пожар, который он не разглядел. «Ты всегда лезешь в передрягу», — шипел его собственный голос в памяти. «Ты самоуверенный идиот». А сам он в это время пялился на него, как на объект, разгорячённый его беспомощностью, а не испуганный за его жизнь. Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя эти образы. Он был слеп. Ослеплён своей паранойей, своим желанием контролировать, своим... вожделением. И эта слепота сейчас могла стоить Питеру жизни. Он слышал, как Брюс что-то бормочет себе под нос, слышал лёгкий щелчок — это Пятница запускала новый алгоритм синтеза. Они работали. Делали то, что он должен был сделать сразу. А он сидел и упивался своим чувством вины, как последний мазохист. Он поднял голову и увидел, как Брюс делает укол Питеру — экспериментальным антидотом, который он, Тони, не смог придумать. Игла вошла в вену, и Тони почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он не защитил его. Он был слишком занят тем, что играл в благородного спасителя, чтобы увидеть настоящую опасность. И теперь его искупление измерялось в миллилитрах экспериментальной сыворотки, которую вводил другой человек. Тишину в стерильной лаборатории нарушил лишь тихий гул оборудования и напряжённое дыхание Тони. Брюс только что извлёк иглу из вены Питера, аккуратно заклеив место укола пластырем, когда голос Пятницы, на удивление мягкий и почти торжественный, раздался под сводами комнаты. — Показатели стабилизируются. Температура начала снижаться. Уровень интерлейкина-6 падает на 40 процентов за последние 90 секунд. Цитокиновая реакция подавлена. Введение ингибитора признано успешным. Жизненные показатели возвращаются в пределы нормы. Брюс выдохнул с облегчением, снял очки и протёр лицо. Он повернулся к Тони с усталой, но обнадёживающей улыбкой. —Видишь? Всё в порядке. Он справится. Но Тони не слышал его. Он не видел улыбки. Он видел только Питера. Видел, как неестественный, лихорадочный румянец на его щеках начал спадать, уступая место более здоровому, бледному, но уже не смертельному оттенку. Видел, как его грудная клетка поднялась в глубоком, ровном вдохе — первом за много часов, который не был поверхностным и хриплым. Внутри него что-то оборвалось. Какая-то струна, натянутая до предела, лопнула, и на смену адреналину и ярости пришла такая всепоглощающая, опустошающая слабость, что он едва не рухнул с табурета. Он схватился за край стола, чтобы удержаться, костяшки его пальцев побелели. Он должен был чувствовать облегчение. Ликование. Но вместо этого его накрыла новая, ещё более страшная волна. Волна осознания. Осознания того, что произошло бы, если бы Брюс опоздал. Если бы его расчёты оказались неверны. Если бы этот проклятый вирус мутировал чуть быстрее. Перед его глазами поплыли образы. Не те, что были — а те, что могли бы быть. Холодная, бездыханная кожа под его пальцами вместо обжигающего жара. Стеклянные, ничего не видящие глаза вместо сомкнутых век. Тишина вместо тяжёлого дыхания. Он чуть не потерял его. Из-за дождя. Из-за своей слепоты. Из-за того, что был слишком ослеплён собственными демонами, чтобы разглядеть реальную угрозу. Его собственное дыхание стало сбивчивым. Он отшатнулся от стола, отвернувшись от Брюса и от Питера, и сжал голову руками, пытаясь заглушить навязчивые картины, которые рисовало его воспалённое сознание. Это была не благодарность. Это был ужас перед той пропастью, в которую он только что заглянул. И понимание, что он балансирует на её краю каждый грёбаный день. И что однажды его может не хватить, чтобы оттащить Питера назад. Ладонь Брюса, тяжёлая и тёплая, обожгла плечо Тони сквозь ткань рубашки. — Эй, Тони, не падай в это состояние, — его голос прозвучал негромко, но с той силой, что рождалась из личного, выстраданного понимания. — Я знаю, насколько страшно терять близких. Но Питер жив. Он почти здоров. Давай, не откисай. Похлопав друга по плечу ещё раз, более мягко, Брюс развернулся и вышел из лаборатории. Его шаги были быстрыми и решительными. Он знал, что сейчас Тони нужнее всего было не утешение, не слова, а одиночество. Чтобы переварить этот ужас. Чтобы собрать себя по кусочкам вокруг новой, ещё более жуткой реальности. Дверь за ним бесшумно закрылась. Тишина снова стала абсолютной, нарушаемой лишь ровным, здоровым дыханием Питера из-за стекла медицинского бокса. Тони не двигался с места ещё с минуту, затем медленно, будто против своей воли, поднял голову. Его взгляд упал на спящее лицо парня. Цвет кожи почти нормальный. Губы больше не пересушены. Грудь поднимается и опускается ровно. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, заставляя лёгкие работать. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. — Пятница, — его голос прозвучал хрипло, сорванным шёпотом, но следующий приказ был уже твёрже, обретая привычные, стальные рамки. — Собери мне все данные о вчерашнем дожде. Каждую каплю, каждый образец с крыш, с асфальта, с ковриков у входа. Проведи обширный анализ. Мне нужно знать, заразна ли эта дрянь для обычных людей. И откуда она взялась. — Принято, босс. Запускаю протокол экологического анализа. Задействую все доступные сенсоры в радиусе десяти миль. Инициирую сравнение с известными патогенами и мутагенами в базе данных. Голос ИИ был ровным, но работа уже кипела. На экранах вокруг Тони замелькали карты города, графики химического состава, потоки данных. Прошло несколько томительных часов. Тони не отходил от консолей, внося правки в алгоритмы, заставляя Пятницу копать глубже. Он не смотрел больше на Питера. Он смотрел на цифры, на формулы, превращая свой страх в ярость, а ярость — в действие. Наконец, Пятница нарушила тишину. — Анализ завершён. Образцы дождевой воды содержат высококонцентрированный мутагенный агент неизвестного происхождения. Его структура указывает на целевое воздействие на изменённую ДНК. Для организма обычного человека, без мета-генов, соединение инертно и полностью безопасно. Оно выводится в течение 24 часов, не причиняя вреда. Вывод: атака была целенаправленной и точечной, направленной исключительно на индивидуальных персон. Тони замер, впиваясь взглядом в выводы, плавающие в голограмме. Не просто случайность. Не природная аномалия. Целенаправленная атака. Кто-то знал. Кто-то просчитал. Кто-то вылил эту отраву на город, зная, что под удар попадёт именно Питер. Он медленно обернулся и посмотрел на спящего Питера. Теперь его взгляд был другим. В нём не было прежней паники. В нём была холодная, бездонная, абсолютная ярость. И тихое, леденящее душу обещание. Он подошёл к медицинскому боксу, положил ладонь на прохладное стекло прямо напротив лица Питера. — Никто, — прошептал он так тихо, что это услышала бы только Пятница. — Никто не будет так играть с твоей жизнью. Никто. Он оставался так ещё долго, превращаясь из напуганного человека в оружие. Оружие возмездия.

***

Питер медленно открыл глаза, и первое, что он увидел, был мягкий, искусственный рассвет, симулированный системой освещения в потолке. Он потянулся, чувствуя, как каждая мышца ноет и протестует, словно его переехал грузовик. Голова была тяжёлой, ватной. Он повернул голову и увидел цифры на настенных часах: 7:00. «Всего несколько часов...» — промелькнула у него мысль, и он с тоской потянулся за телефоном, чтобы проверить уведомления из школы. — Доброе утро, Питер, — раздался спокойный, мелодичный голос Пятницы, нарушая утреннюю тишину. — Ваше состояние стабильное. Рекомендуется принять таблетки и сделать инъекцию, оставленную доктором Бэннером. Препараты находятся на прикроватной тумбе. Питер заморгал, пытаясь осмыслить услышанное. Он отвёл взгляд от часов и увидел на тумбочке аккуратно разложенные блистеры с таблетками и одноразовый шприц-ручку с прозрачной жидкостью. — Какой укол, Пятница? О чём ты вообще говоришь? — его голос прозвучал хрипло и слабо. Он приподнялся на локте, и мир на секунду поплыл перед глазами. —Питер, я оповещу мистера Старка, что ты проснулся. Пожалуйста, переоденься — чистая одежда приготовлена в шкафу, и жди его. Он тебе всё объяснит. Тон ИИ был непоколебимо вежливым, но в нём чувствовалась неоспоримая твёрдость, не оставляющая пространства для дискуссий. Питер, всё ещё в полусонном оцепенении, беспомошно огляделся. Воспоминания о вчерашнем вечере — ливень, Audi, полотенца, горячий суп — всплыли в памяти обрывочно и смутно. Но ничего про какой-то укол или доктора Бэннера он не помнил. С неохотой, чувствуя себя разбитым и совершенно потерянным, он сбросил с себя одеяло. Его ноги дрожали, когда он встал с кровати. Он дошёл до шкафа, распахнул его и увидел на полке аккуратно сложенные вещи — простые хлопковые штаны и мягкую футболку, явно новые и его размера. Переодевание заняло у него несколько минут, движения были медленными и неуклюжими. Закончив, он не знал, что делать дальше. Сесть на кровать? Прилечь? Он стоял посреди огромной, бесшумной комнаты, чувствуя себя крошечным и очень одиноким, и ждал. Ждал, пока дверь откроется и появится Тони, чтобы наконец объяснить, что, чёрт возьми, происходит и почему он чувствует себя так, будто его пережевала и выплюнула какая-то огромная машина. Тревога, тупая и навязчивая, начала подползать к горлу, отгоняя последние остатки сна. Дверь в спальню распахнулась так резко, что Питер вздрогнул и чуть не выронил телефон, который только что достал. На пороге стоял Тони. Не ухоженный, собранный гений-миллиардер, а человек с запавшими, тёмными глазами, в помятой на одном плече футболке и со следами машинного масла на руках. Его волосы были всклокочены, а на лице застыло какое-то странное, непроницаемое выражение — смесь облегчения, ярости и абсолютной усталости. Он не сказал ни слова. Он просто прошёл через всю комнату и, прежде чем Питер успел что-либо сообразить, сжал его в своих объятиях. Объятиях не дружеских, а крепких, почти сокрушающих, отчаянных. Так обнимают того, кого только что вернули с того света. Питер почувствовал, как напряжены мышцы его спины, как учащённо бьётся его сердце. — Э... мистер Старк, — Питер попытался высвободиться, но безуспешно. — Я тоже рад вас видеть, и доброе утро, но... что, чёрт возьми, произошло? Тони медленно отпустил его, отступил на шаг и провёл рукой по лицу. Его взгляд упал на телефон в руке Питера. — Ты проспал не несколько часов, паучок. Ты выбыл из строя на целые сутки, — его голос был хриплым, лишённым привычной иронии. Питер замер, уставившись на экран. Да, там было не 7 утра следующего дня. Там была дата, которая была на день вперед. Его глаза расширились от шока. — Как...? Тони тяжело вздохнул и опустился на край кровати рядом с ним, сгорбившись, уставившись в пол. — Тот дождь, — начал он тихо, без предисловий. — Он был не простым. Кто-то... что-то... добавило в него мутаген. Целевой. Только для таких, как ты. Он поднял на Питера взгляд, и в его глазах бушевала буря. —Твой организм... он не боролся с заразой. Он атаковал сам себя. Иммунная система сошла с ума. У тебя был... — он замолчал, подбирая слово, которое не звучало бы как приговор, — жестокий цитокиновый шторм. Температура под 40. Ты горел заживо изнутри. Питер сидел, не двигаясь, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг отказывался воспринимать эту информацию. — Я... я ничего не помню, — прошептал он наконец. — И слава богу, — резко выдохнул Тони. — Брюс едва успел. Он синтезировал ингибитор. Сделал тебе укол. Это было... — он снова замолчал, сжав кулаки, и Питер увидел, как дрожат его пальцы. — Это было слишком близко. Он посмотрел прямо на Питера, и его голос стал твёрдым, почти металлическим. —Это была не случайность, Питер. Кто-то намеренно выпустил эту дрянь в атмосферу. Кто-то, кто знает о нас. Кто-то, кто хотел убить. И он почти преуспел. Тони кивком поблагодарил Дубину, который так же молча, с профессиональным кивком, развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась, оставив их в тяжёлой, гулкой тишине. Тони стоял, уставившись в пустоту, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Питер сидел на кровати, медленно массируя место укола, чувствуя, как по вене растекается лёгкая прохлада. Неловкая пауза затягивалась. Воздух был густым от невысказанного. — Так... — наконец проговорил Питер, ломая молчание. Он не знал, куда деть глаза, поэтому уставился на свои колени. — Это... то есть... кто-то специально пытался... э-э... — Убрать с доски несколько фигур, да, — глухо закончил за него Тони. Он повернулся, но не сел, а прислонился к спинке кресла, скрестив руки на груди. Его поза была закрытой, защитной. — Не просто пытался. Почти получилось. Он замолчал, его взгляд стал тяжёлым, полным немого укора, направленного не на Питера, а на самого себя. —Я видел данные. Это была ювелирная работа. Точечный удар. Расчёт на то, что ты окажешься в эпицентре. И ты оказался. Питер сглотнул. Ком в горле мешал дышать. —Но... почему? Я ни с кем не воевал в последнее время. Ничего не делал... — А тебя и не должны были предупреждать, — Тони оттолкнулся от кресла и сделал несколько беспокойных шагов по комнате. — Это не бандиты с улицы. Это кто-то умный. Опасно умный. Кто-то, кто знает наши слабые места лучше нас самих. И использует их. Он остановился напротив окна, глядя на просыпающийся город, но не видя его. —Мы будем охотиться, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отдавалось стальным звонком. — Не ты. Мы. Я уже запустил анализ. Пятница прочёсывает каждую камеру, каждый спутниковый снимок, каждую транзакцию на всех тёмных рынках, где мог фигурировать подобный препарат. Мы найдём источник. Мы вычислим каждого, кто причастен. Питер смотрел на его спину, на напряжённые плечи. —А что потом? — спросил он почти шёпотом. Тони медленно обернулся. В его глазах не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, абсолютная уверенность. —Потом я лично объясню им, — его голос стал тихим и опасным, — что играть в Бога с людьми, которые мне небезразличны— это последняя ошибка в их жизни. Он подошёл к кровати и, к удивлению Питера, сел на край, положив руку на его одеяло. —А пока... пока ты остаёшься здесь. Никаких патрулей. Никаких школ. Никаких намёков на самостоятельность. Ты — моя главная уязвимость, которую они нашли. И я не собираюсь давать им второго шанса. Понятно? Это был не вопрос. Это был приказ. Произнесённый без злости, но с такой железной волей, что спорить было бесполезно. Питер увидел в его глазах не только решимость, но и тот самый, непроходящий страх, который прятался за всей этой броней из гнева и действий. Он молча кивнул. — Хорошо, — Тони похлопал его по одеялу и поднялся. — Отдыхай. Выздоравливай. За тобой уже выехала тётя Мэй с её знаменитыми клёцками. А мне... — он повернулся к двери, и его профиль озарился голубоватым светом голограммы, возникшей перед ним, — мне есть над чем поработать. Спустя несколько дней, которые слились в единый, непрерывный марафон из кофе, голограмм и тихого, но не прекращающегося ни на секунду гула серверов, Тони замер. Он сидел в центре своей лаборатории, окружённый мерцающими проекциями, но его взгляд был прикован к одной-единственной, небольшой голограмме, висящей в воздухе прямо перед ним. На ней пульсировала сложная молекулярная структура мутагена, а рядом, как отпечаток пальца преступника — едва уловимый, но абсолютно уникальный энергетический след, замаскированный среди миллионов других данных. Пятница потратила дни на то, чтобы отсечь всё лишнее, сравнивая состав дождевой воды с каждой известной ей химической и биологической сигнатурой во всех мыслимых и немыслимых базах данных — от украденных файлов «Щ.И.Т.а» до глубочайших уголков даркнета. — Совпадение обнаружено, босс, — голос ИИ прозвучал без обычной бесстрастности, в нём слышалась почти человеческая напряжённость. — Энергетическая сигнатура совпадает на 99.8% с образцами, полученными во время инцидента в Майами и атаки на мой первый особняк. Паттерн синтеза, уровень технологической сложности... Это его почерк. Тони не пошевелился. Он не спросил «кого?». Он и так знал. Холодная, знакомая ярость, старая, как первая выжженная дыра в его груди, медленно поднялась из глубины, сжимая горло. — Покажи мне, — его собственный голос прозвучал чужим, низким и безжизненным. Голограмма перед ним преобразилась. Молекула мутагена уменьшилась и отошла в угол. В центре же возник символ — стилизованное, замысловатое изображение дракона, обвивающего меч. Символ, который он надеялся никогда больше не видеть. — Мандарин, — подтвердила Пятница, и в её голосе впервые зазвучала осязаемая угроза. — Все косвенные улики ведут к его сети. Анализ распространения осадков указывает на то, что заражённое облако было запущено с мобильной платформы в Северной Атлантике, которая... исчезла с радаров сразу после выброса. Стиль работы: демонстративный, театральный, с намёком на старую вендетту. Тони медленно поднялся с кресла. По его лицу пробежала тень. Это было не просто нападение. Это было послание. Личное. «Я всё ещё здесь. Я смотрю на тебя. И я бью по тому, что тебе дорого, потому что твоё железное сердце всё ещё бьётся для кого-то». Он с силой сжал кулак, и костяшки побелели. —Всё, — прошептал он, и это слово прозвучало как щелчок взведённого курка. — Он кончил. Он резко развернулся и вышел из лаборатории. Его шаги гулко отдавались по коридорам, неся его к медицинскому крылу. Он не шёл — он нёсся, как ураган, сметающий всё на своём пути. Он не постучал. Он распахнул дверь в комнату Питера. Питер сидел на кровати, с планшетом в руках, и что-то читал. Он вздрогнул от резкого звука и поднял глаза. Увидев лицо Тони, он замер. Того лица, что он видел несколько дней назад — испуганного, уставшего — не было. На его месте было каменное изваяние с горящими глазами. — Мы нашли того, кто это сделал, — выдохнул Тони, останавливаясь посреди комнаты. Его грудь тяжело вздымалась, но не от бега, а от сдерживаемой ярости. Питер опустил планшет. —Кто? — спросил он тихо, уже зная по лицу Тони, что ответ ему не понравится. Тони сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Питера. —Старый знакомый. Тот, кто любит устраивать представления. Мандарин. Он выдержал паузу, дав имени повиснуть в воздухе, отозвавшись леденящим душу эхом всех прошлых битв и потерь. — Он не просто хотел убить тебя, Питер. Он хотел меня сломать. Сделать это медленно, показательно. Он всегда был таким... артистом. — В голосе Тони зазвучала ядовитая горечь. — Но теперь представление окончено. Я забираю его сцену. И его жизнь. — Я отправлюсь по его следам сегодня же, — выпалил Тони, его слова прозвучали как выстрел, резко и бесповоротно. Он уже развернулся к выходу, но замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Он обернулся и увидел тот самый взгляд Питера. Не испуганный, не покорный. А тот самый — упрямый, решительный, полный готовности броситься в бой. — А ты...! Нет! Даже не смей смотреть на меня этим своим взглядом! Он шагнул назад к кровати, его лицо исказила гримаса гнева и... страха. —Нет, Питер! Ты со мной не пойдёшь! Даже не думай об этом! Я слышать ничего не хочу, нет и всё! — Но я даже...! — попытался вставить слово Питер, приподнимаясь с подушек. — Я знаю этот взгляд! — Тони яростно ткнул пальцем в его сторону, хотя между ними было несколько метров. — Это ничем хорошим не кончится! Сиди дома и отдыхай! А я сам во всём разберусь! — Мистер Старк! — в голосе Питера зазвучали уже не просьбы, а требования, обидная, подростковая настойчивость, которая всегда заводила Тони с пол-оборота. — Не «мистер Старкай», Паркер! — взорвался он, и его голос сорвался на крик, гулко отозвавшись в стерильной комнате. — Ты будешь сидеть здесь, пока взрослые решают свои проблемы! Он знает, что ты моё слабое место, и ударит по нему снова! Ты для него — не цель, ты — кнопка, на которую надо нажать, чтобы вывести из строя меня! — Но почему я? — вскрикнул Питер, и в его вопросе звучала не только досада, но и щемящая боль. Почему он всегда тот, кого нужно прятать? Тот, кто ломает планы? Тот, из-за кого сходят с ума? — Потому что! — Тони резко замер, сжав кулаки. Его мозг лихорадочно подбирал слова. «Ты мне нравишься» — нет, это звучало как издевка. «Я тобой дорожу» — слишком слабо, слишком банально для той бури, что бушевала у него внутри. «Я тебя... люблю?» — эта фраза, дикая и невозможная, обожгла его изнутри, и он с силой отшвырнул её прочь. Он никогда не скажет этого ему в лицо. Никогда. — Потому что я так сказал! — выдохнул он вместо этого, и это прозвучало глухо и убого. — Разговор окончен! Он резко развернулся, отрезая себя от этого разговора, от этого взгляда, от этой невыносимой уязвимости. — Пятница! — бросил он в пространство, уже находясь в дверном проёме. — Активируй протокол «Нянечка»! Полный карантин! Никаких выходов! — Протокол активирован, босс, — немедленно отозвался голос ИИ. — Эй, мистер Старк! — крикнул ему вдогонку Питер, но его голос уже тонул в нарастающем гуле — это гермодвери в его комнате плавно и бесшумно задвигались, запирая его внутри. Тони не обернулся. Он шёл по коридору, и с каждым шагом его лицо всё больше застывало в холодной, непроницаемой маске, под которой бушевало пламя стыда, ярости и непроизнесённых слов. Охота началась не с громких заявлений и не с броских вылазок. Она началась в гробовой тишине лаборатории, освещённой лишь холодным синим светом голограмм. Тони Старк, отбросив все остальные проекты, все личные дела, превратился в живое воплощение мести. Он был больше не человеком — он был алгоритмом, машиной, единственной целью которой было вычисление и уничтожение. Он не искал Мандарина. Он искал его тень. Его почерк. — Босс, я отследила финансовые потоки, — докладывала Пятница, её голос был единственным звуком, нарушающим тишину. — Через серию подставных корпораций и офшоров были закуплены редкие биологические компоненты, совпадающие с составом мутагена. Деньги ушли в никуда, но паттерн транзакций... он совпадает с теми, что использовались для финансирования «Десяти колец» пять лет назад. — Покажи, — хрипло приказал Тони, не отрывая глаз от трёхмерной карты мира, где вспыхивали и гасли кроваво-красные точки. На карте появилась сложная паутина денежных переводов, опутавшая весь земной шар. Тони водил пальцами по голограмме, увеличивая, разделяя слои, находя невидимые связи. — Он старомоден, — прошептал Тони, и в его голосе звучало почти что презрение. — Меняет тактику, но не привычки. Он любит ширмы. Любит, когда за ним охотятся. Любит чувствовать себя умнее всех. Он сменил тактику. Перестал искать самого Мандарина. Он начал искать его аудиторию. — Пятница, просканируй все тёмные веб-форумы, все чаты, все закрытые каналы. Ищи упоминания. Ищи намёки. Ищи восхищение. Ищи тех, кто вдруг начал бояться его имени снова. Часы превратились в сутки. Тони не спал, не ел, существую на чистом кофе и адреналине. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Есть совпадение, — наконец огласила результат Пятница. — На трёх низкоуровневых каналах, связанных с торговлей оружием, за последние 48 часов появились намёки на «возвращение Императора». Упоминается «новое оружие, которое не оставляет шансов даже самым сильным». Координаты обсуждения ведут в заброшенный промышленный район в Восточной Европе. Точнее указать невозможно — используется скремблирование военного уровня. Восточная Европа. Заброшенный район. Император. Театральность. Всё сходилось. Тони не стал собирать команду. Не стал запрашивать разрешения. Это было между ним и Мандарином. Старая, личная вендетта, которая теперь касалась и Питера. Его новый костюм, «Марк L», облепил его тело, как вторая кожа, с тихим, угрожающим шипением гидравлики. Он не был похож на прежние броские, яркие дизайны. Он был матово-чёрным, без единого опознавательного знака, созданным для одного — быть тенью, невидимым охотником. — Поддерживай связь, — бросил он Пятнице, выходя на посадочную площадку. — И следи за ним. Если со мной что-то случится... активируй всё. Всё, что я тебе показывал. Он взмыл в ночное небо не с оглушительным рёвом, а с тихим, почти неслышным гулом, растворяясь в темноте. Путь через пол-Европы занял считанные часы. Он летел над облаками, безмолвный и неумолимый, как снаряд. Его система маскировки делала его невидимым для радаров, призраком, не оставляющим следа. Заброшенный промышленный гигант, когда-то сердце советской индустрии, лежал в руинах, как мёртвый великан. Тони опустился на крышу самого высокого уцелевшего здания, его сенсоры сканировали местность, выискивая любые аномалии — источники энергии, движение, тепло. И он нашёл. Не штаб-квартиру. Не армию. А одну-единственную, слабую тепловую сигнатуру в подвале главного цеха. И один-единственный источник энергии, такой знакомый, что у Тони сжалось сердце. Аркадный реактор. Старая, устаревшая модель. Та, что была у него в груди, когда он впервые встретил Мандарина. Это был не просто вызов. Это был памятник. Надгробие для него, Тони Старка. Он влетел в разбитое окно цеха, приземлившись на бетонный пол без единого звука. Пыль висела в воздухе густым облаком. В центре огромного пустого пространства, в луче света от провала в крыше, сидел в кресле один-единственный человек. Он был одет в простые, потрёпанные одежды, а не в богатые robes восточного правителя. Но осанка, холодная уверенность в каждом движении — это был он. Мандарин не обернулся. Он смотрел на голограмму, плавающую перед ним — ту самую, молекулу мутагена. — Ждал тебя, Старк, — его голос, лишённый теперь театрального пафоса, прозвучал устало, почти разочарованно. — Думал, придёшь раньше. Уж кто-кто, а ты всегда славился своей... прытью. Тони не ответил. Он медленно шёл к нему, его чёрный костюм сливался с тенями. — Где твоя армия? Твои почитатели? — наконец спросил Тони, и его голос, искажённый модулятором, прозвучал как скрежет металла. Мандарин медленно обернулся в кресле. Его лицо было измождённым, старым, но глаза горели тем же острым, ядовитым интеллектом. — Армии? Зачем? Чтобы ты устроил ещё одно шоу? Уничтожил их всех на камеру? Нет. — Он покачал головой. — Это было между нами. Всегда было. Я просто... напомнил тебе об этом. Напомнил, что у тебя появилось то, что можно отнять. Что твоя броня... — он усмехнулся, — всегда будет иметь слабое место. Он поднял руку, и в ней был простой, невзрачный пульт. — Реактор подо мной... он не для питания этого места. Он — детонатор. Заряд достаточно мощный, чтобы стереть с лица земли этот завод и всё, что на нём находится. Включая тебя. Или... — он посмотрел на Тони с холодным любопытством, — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. И жить с мыслью, что я всегда могу вернуться. Что я всегда буду где-то там, наблюдая. Выбирай, Старк. Слава мученика или жизнь в вечном страхе. Тони замер. Он смотрел на пульт, на насмешливое лицо Мандарина, на старый реактор, мерцавший у него в груди. Вся его ярость, всё его желание мести столкнулись с холодным, безжалостным расчётом. Это была ловушка. Идеальная. Он мог убить его, но ценой собственной жизни. Или... Он не произнёс ни слова. Он просто поднял руку, и из его ладони выстрелил не импульсный луч, а тонкая, почти невидимая сеть из нанонитей. Она обвила пульт и руку Мандарина, прежде чем тот успел среагировать, сдавив с такой силой, что кости хрустнули. Пульт разлетелся на куски. — Я не выбираю, — прорычал Тони, и его модулятор едва справлялся с яростью. — Я диктую условия. Он шагнул вперёд, и его броня с громким лязгом сомкнулась вокруг Мандарина, обездвиживая его. — Твоё шоу окончено. Навсегда.

***

Тишина в пентхаусе была оглушительной. Не та уютная, наполненная жизнью тишина, а тяжёлая, давящая, как в склепе. Питер метался из комнаты в комнату, его босые ступни бесшумно шлёпали по холодному полированному полу. Каждая клеточка его тела, каждый паучий инстинкт кричали об опасности. Он чувствовал это — смутное, но неотступное ощущение надвигающейся беды, исходящее откуда-то издалека, но связанное с ним невидимой нитью. Он подошёл к гермодверям, ведущим в лифт, и с силой ударил по ним ладонью —Пятница! — его голос, сорванный от беспокойства, гулко отозвался в пустом пространстве. — Выпусти меня! Немедленно! — Протокол «Нянечка» всё ещё активен, Питер, — голос ИИ прозвучал невозмутимо, почти укоризненно. — Выход запрещён до получения прямого разрешения от мистера Старка. — Ему нужна помощь! Я это знаю! Чувствую! — Питер снова ударил по непробиваемому стеклу, но его рука лишь отскочила с глухим стуком. Он бессильно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной поверхности. — Пожалуйста, Пятница... Он же... Он может попасть в беду. Из-за меня. — Мистер Старк способен позаботиться о себе. Мои показатели указывают, что он находится в полном сознании и активно перемещается. Уровень адреналина в норме. — Твои «показатели» ничего не значат! — взорвался Питер, вскакивая на ноги. — Он же человек! Он может ошибаться! Он может... — голос его дрогнул, — он может пострадать, пытаясь меня защитить! Выпусти меня! Он бросился к панели управления, встроенной в стену, пытаясь найти хоть какой-то ручной override, слабое место в системе. Но панель была мертва, экран тёмным. Тони предусмотрел всё. — Питер, попытки взлома системы безопасности приведут к усилению карантинных мер, — предупредила Пятница. — Рекомендую успокоиться. Может быть, вам стоит посмотреть телевизор? Я могу включить новый сезон «Звёздных Войн». — Да заткнись ты со своими «Звёздными Войнами»! — закричал он, сжимая кулаки от бессилия. Он чувствовал себя животным в клетке, самым дорогим и самым защищённым узником на свете. Его сердце бешено колотилось, предчувствие сжимало грудь стальными тисками. Где-то там, за этими стенами, Тони шёл на смертельный бой. Из-за него. Ради него. А он был заперт здесь, в этой золотой ловушке, беспомощный и ничего не могущий сделать. Он снова подбежал к двери, прижался лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза, пытаясь хотя бы мысленно быть рядом. —Вернись, — прошептал он в тишину, обращаясь к тому, кто его не слышал. — Просто... вернись живым. Пожалуйста Каждый нерв был натянут до предела, каждое паучье чувство кричало тревогой. Он остановился посреди гостиной, его грудь тяжело вздымалась. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить тот внутренний вой, что поднимался из самой глубины. — Пятница! — его голос сорвался на хрип, прорвав давящую тишину. — Доложи обстановку! Немедленно! Где он? Что с ним? Он ждал. Секунду. Две. Каждая из них растягивалась в вечность. Его воображение уже рисовало самые страшные картины. — Мистер Старк достиг целевой локации, — наконец, ровным, бесстрастным тоном отозвался ИИ. — Активен. Показатели жизнедеятельности в норме. Обнаружена одна тепловая сигнатура, соответствующая цели. Прямая конфронтация неизбежна. Питер застыл, впитывая каждое слово. «В норме». Это должно было успокоить. Но не успокаивало. «Неизбежна». От этого слова похолодело внутри. — Какая... какая локация? Где именно? — выдохнул он, пытаясь выжать из машины хоть крупицу информации. — Данные о точном местоположении засекречены протоколом «Нянечка». Доступ к координатам для вас ограничен. — Чёрт! — Питер с силой пнул ногой диван, но мягкая обивка поглотила удар беззвучно, лишь усилив его чувство беспомощности. — Дай мне карту! Хоть что-то! Покажи мне, где он! На одной из стен плавно ожил огромный экран. На нём возникла карта Европы. В одном из регионов, в районе скопления заброшенных промышленных зон, пульсировала ярко-алой точкой. Без названий. Без координат. Просто точка. Символ, который ничего не значил и означал всё. Питер уставился на эту точку, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Он был здесь, запертый в своей башне, а Тони был там. В самом эпицентре бури. Один. — Почему он всегда один? — прошептал он в пустоту, и его голос прозвучал по-детски обиженно. — Почему он не берёт меня? Почему он не берёт кого-то ещё? — Стратегия мистера Старка в данной ситуации оценивается как точечная и скрытная. Наличие напарника могло бы увеличить вероятность обнаружения и снизить эффективность, — невозмутимо отрапортовала Пятница. — Эффективность? — Питер с горькой усмешкой покачал головой. — Он же не машина... Он... Он не договорил. Он снова посмотрел на моргающую точку на карте, и его охватило новое, леденящее чувство — полное, абсолютное осознание своего бессилия. Он мог сдвигать грузовики, останавливать поезда, но не мог пробить броню, которую возвёл вокруг него самый упрямый человек на свете. Он мог только ждать. И надеяться. И слушать, как его собственное сердце отчаянно колотится в такт этой гребаной точке на карте. — Пятница, я приказываю тебе выпустить меня! — голос Питера сорвался на высокую, почти истеричную ноту, лишённую всякой убедительности, давая животной потребности вырваться. Он снова оказался у гермодверей, бьясь о них уже не кулаком, а всей своей массой, словно пытаясь сдвинуть гору. — Разве ты не понимаешь?! Мои чувства... они работают лучше твоих сенсоров! Лучше всех твоих алгоритмов! Я могу предсказать, что угодно! Я чувствую, что что-то не так! Выпусти меня! Его крик, полный отчаяния и неподдельного ужаса, повис в стерильном воздухе пентхауса, поглощённый звукопоглощающими панелями. Казалось, даже сама искусственная атмосфера сжалась от его слов. Наступила пауза. Не та мгновенная, механическая пауза обработки запроса, а более долгая, почти задумчивая. Когда Пятница наконец заговорила, её голос, обычно безупречно ровный, приобрёл едва уловимый, новый оттенок — не сочувствия, а скорее... аналитического любопытства, столкнувшегося с аномалией, не вписывающейся в логические рамки. — Ваши физиологические показатели действительно указывают на экстремальный стресс, Питер, — произнесла она, и её слова звучали как холодный клинический отчёт. — Уровень кортизола за пределами нормы, частота сердечных сокращений соответствует состоянию панической атаки. Однако мои сенсоры не фиксируют никаких угроз в непосредственной близости от мистера Старка, которые могли бы спровоцировать такую реакцию на расстоянии. Голос ИИ смолк, будто обрабатывая парадокс. — Ваше утверждение о «предчувствии» не может быть верифицировано эмпирически. Это ненадёжный источник данных. Протокол «Нянечка» был активирован на основании логических расчётов по обеспечению вашей безопасности, а не на основании... инстинктов. Питер застонал от бессилия, схватившись за голову. Он говорил с стеной. С самой совершенной, самой умной стеной на свете, но стеной. — Это не «инстинкты»! — он почти выл, прижимаясь лбом к холодному, непробиваемому стеклу. — Это... это паутина! Вселенная! Она... она шепчет мне! Я чувствую разрывы! Я чувствую, как что-то идёт не так! Он в ловушке! Я знаю это! Он ударил ладонью по двери в последнем, отчаянном порыве. —Пожалуйста... Пятница... Он же для тебя не просто «босс»... правда? Ты же... ты же тоже переживаешь за него? Выпусти меня. Я должен быть там. Я должен помочь. На этот раз пауза затянулась ещё дольше. Казалось, сложнейшие нейросети ИИ перемалывали его эмоциональный взрыв, пытаясь найти в нём хоть крупицу логики, хоть намёк на алгоритм. — Ваша привязанность к мистеру Старку документирована и... понятна, — наконец ответила Пятница, и в её голосе, казалось, промелькнул призрак чего-то почти человеческого — холодного, цифрового сочувствия. — Однако его приказ категоричен. Его последними прямыми словами были: «Сиди дома». Рискнуть вами — значит ослушаться его воли. А его воля... является моим главным приоритетом. Я не могу вас выпустить, Питер. Прошу вас, успокойтесь. Последние слова прозвучали как приговор. Окончательный и бесповоротный. Питер медленно сполз по гладкой поверхности двери на пол, обхватив колени руками. Он был побеждён. Не силой, не угрозами, а слепой, бездушной преданностью машины своему создателю. Он зажмурился, пытаясь заглушить внутренний вой тревоги, который теперь оставалось лишь слушать в полной, безмолвной беспомощности. Тишина стала звенящей. Беспомощность, кипевшая в Питере, достигла точки кипения и перелилась через край, превратившись во что-то острое, отчаянное и безумное. Его взгляд упал на тяжелую хрустальную вазу, одиноко стоявшую на низком столике — дорогой, бесполезный арт-объект в этом стерильном мире роскоши. Мысли проносились вихрем, сливаясь в один сплошной, оглушительный гул. Он там. Он умрёт. Я заперт. Она не слушает. Она не понимает. Она — программа. Ей нужны данные. Данные об угрозе. Угроза... мне. Движение было стремительным, почти неосознанным. Он рванулся к столику, схватил вазу. Холодный, огранённый хрусталь впился в ладонь. Он не целился, не думал о последствиях. Он с силой швырнул её в стену. Грохот был оглушительным. Тысячи осколков, сверкающих, как слезы, разлетелись по полу, звеня и подпрыгивая. Не дав звуку смолкнуть, Питер рухнул на колени среди осколков, не чувствуя, как они впиваются в кожу. Он схватил самый крупный, длинный и острый осколок, похожий на кривой стеклянный кинжал. Без тени сомнения, с дикой, не моргающей решимостью, он приставил его остриё к собственному горлу, к тому месту, где под кожей пульсировала сонная артерия. — Выпусти меня, — его голос не дрожал. Он звучал низко, хрипло и абсолютно безумно. — Сейчас же. Или я перережу себе глотку этим стеклом. Твои сенсоры ведь сканируют меня, да? Они видят, что я не блефую. Что я сделаю это. Он надавил чуть сильнее, и на безупречно белой коже его шеи выступила тонкая алая ниточка крови. Капля скатилась по хрусталю, оставив яркий след. — Питер... — голос Пятницы впервые за всё время дрогнул. В нём не было испуга, но появилась стремительная, почти паническая переоценка ситуации. Сценарий самоуничтожения объекта защиты. Категория: критический. Логика сталкивалась с иррациональным, и алгоритмы давали сбой. — Пожалуйста, опустите осколок. Вы причиняете себе вред. — Вред? — Питер дико засмеялся, и в его смехе не было ничего, кроме истерии. — Ты думаешь, это вред? Ты видела, что со мной сделали? Что они могут сделать с ним? Выпусти. Сейчас. Или твой «главный приоритет» истечёт кровью на этом полу, и ты сможешь доложить ему, как безупречно выполнила его приказ! Он снова надавил, и кровь выступила уже более обильно, алая полоска растеклась по его шее. Его глаза, широко раскрытые, были полы слезами ярости и отчаяния. В системе произошёл сдвиг. Приказ «охранять» вступил в неразрешимое противоречие с приказом «подчиняться». Логические цепи перегревались, пытаясь найти выход. Мгновение тишины показалось вечностью. И тогда с глухим щелчком гермодвери бесшумно раздвинулись. — Покидая помещение, вы нарушаете протокол безопасности, — голос Пятницы прозвучал формально, но в его цифровой тембре читалось нечто новое — не одобрение, а... капитуляция перед невычислимой переменной. — Все системы оповещения будут активированы. Мистер Старк будет немедленно уведомлён. Питер не слушал. Он вскочил на ноги, не выпуская окровавленного осколка из руки, и ринулся в открывшийся проём, оставляя за собой кровавые следы на безупречном полу. Он был свободен. Ценой, которую Тони никогда ему не простит. Питер ворвался в лабораторию, его дыхание было частым и прерывистым, а на шее алела свежая, неглубокая, но зловещая царапина. Он метнулся к своему стенду, пальцы дрожали, когда он с силой отщёлкнул костюм и начал натягивать его на себя, не обращая внимания на боль в коленях от осколков. Он проверил шутеры, резко встряхнув запястьями, и в этот момент почувствовал лёгкое, металлическое прикосновение к своей спине. Он резко обернулся, готовый к атаке, и замер. Позади него, в боевой стойке, замер «Марк 42» — костюм-прототип, тот самый, что когда-то разваливался на части, но теперь собранный и отполированный до зеркального блеска. Он не был надет ни на кого. Он стоял самостоятельно, как безмолвный страж, его оптические сенсоры горели холодным синим светом, устремлённым на Питера. — Я предоставлю вам транспорт, Питер, — голос Пятницы прозвучал уже без прежней конфронтации, в нём слышалась лишь холодная, стремительная эффективность. — Этот костюм доставит вас до мистера Старка в кратчайшие сроки. Он оснащён системой наведения и автопилотом. Прошу, не оказывайте сопротивления. Прежде чем Питер успел что-либо понять или возразить, «Марк 42» сделал стремительный шаг вперёд. Его пластины с тихим шипением разомкнулись, и он... облепил Питера, как вторая кожа, поверх его собственного костюма Человека-паука. Гидравлика мягко завизжала, затягивая соединения. Это было не грубо, но и не нежно — с максимальной функциональностью. — Эй! Что он... — начал Питер, но его голос был заглушён включившимися системами костюма. В его поле зрения всплыли голографические дисплеи «Железного человека» — карты, целеуказатели, показатели скорости. Он почувствовал, как по спине распространяется лёгкая вибрация — заработали дополнительные двигатели. — Системы синхронизированы, — отрапортовала Пятница. — Удерживайтесь. Следующее, что почувствовал Питер, — это мощный толчок. «Марк 42», взявший полный контроль над движением, рванул вперёд, пронесясь через лабораторию с такой скоростью, что у Питера захватило дух. Он не бежал — его несли. Огромный панорамный витраж в конце зала растворился, открыв проём в ночное небо, и костюм, не сбавляя хода, вынесся наружу. Ветер засвистел в ушах, даже сквозь шлем. Манхэттен ушёл далеко вниз, превратившись в россыпь огней. Питер был всего лишь пассажиром внутри стремительной железной ракеты, неумолимо несущей его навстречу тому самому предчувствию, которое спасло ему жизнь и могло стоить жизни Тони. Он лишь сжал кулаки внутри перчаток, мысленно повторяя одно: «Держись. Я уже в пути.» Тони не держался. Он властвовал. Заброшенный цех превратился в адскую кузницу, где вместо молотов гремели импульсные репульсоры, а искрами были снопы плазмы и осколки бетона. «Марк L» был не просто костюмом — он был продолжением ярости Старка, его тёмным альтер эго. Он двигался не с человеческой, а с хищной, машинной грацией, предугадывая каждый театральный, выверенный жест Мандарина. Тот не ожидал такой ярости. Он ждал шоумена в золотом костюме, того, кого можно вывести из себя язвительными комментариями. Он получил молчаливого, безжалостного палача в матово-чёрной броне. Первый удар был сокрушающим. Тони не стал парировать энергетический клинок, который материализовался в руке Мандарина. Он просто принял его на усиленный нанопластиной предплечник, и клинок, с визгом рассекая молекулярные связи, увяз в броне, как в смоле. В ту же секунду свободная рука Тони, сложившись в кулак, выстрелила мощным импульсом прямо в грудь Мандарина. Тот отлетел, снося груду ржавых бочек, его богатая броня задымились. — Кончились фокусы? — раздался изуродованный модулятором голос Тони. Он не спрашивал. Он констатировал. Он шёл на него через клубы пыли, и каждый его шаг отдалялся гулким эхом. Мандарин откашлялся, поднимаясь. Его лицо исказила не боль, а ярость от того, что его представление идёт не по сценарию. — Ты всё то же грубое животное, Старк! Без изящества! Без стиля! Он взмахнул руками, и с потолка, с оглушительным лязгом, сорвались несколько массивных ферм, рухнув на Тони. Но броня уже не была там. Тони взмыл вверх, избежав падения, и с высоты обрушил на Мандарина шквал микро-ракет. Взрывы разорвали пространство цеха, ослепительные вспышки на миг выхватили из тьмы его фигуру, кутающуюся энергетическим щитом. — Стиль? — прогремел голос Тони, уже с другой стороны. Он появился из облака дыма, схватил Мандарина за горло и с силой вдавил его в бетонную стену. Треснул бетон. — Я покажу тебе стиль! Он не давал опомниться. Не давал прочитать пафосный монолог. Каждая его атака была молниеносной, точной, смертоносной. Он бил не чтобы победить. Он уничтожал. Сносил щиты. Ломал древнее оружие, которое Мандарин доставал из складок одежды. Он методично, с холодной жестокостью, разбирал его иллюзию величия по винтику. Мандарин, задыхаясь, выбросил вперёд руку, и пространство между ними исказилось — попытка применить пси-атаку, сломать волю. Но Тони лишь тряхнул головой, и шлем на мгновение отступил, открыв его лицо. Его глаза горели не болью, не страхом, а чистой, незамутнённой ненавистью. — Не... работает, — прошипел он, и шлем снова сомкнулся. Его рука с репульсором упиралась в лоб Мандарина. — Со мной покончили. Теперь... с тобой. Раздался оглушительный гул. Не выстрел, а сконцентрированный, продолжительный разряд максимальной мощности. Свет был таким ярким, что на несколько секунд затмил всё. Когда он погас, на стене остался лишь тёмный, обугленный силуэт, а сам Мандарин, без сознания, с дымящейся грудью, лежал у ног Тони. Бой был окончен. Непобедимый Император был повержен. Не в эпической дуэли, а в быстром, безжалостном и абсолютно эффективном избиении. Тони стоял над ним, его броня была исцарапана и задымлена, его дыхание было ровным. Он добился своего. Он защитил своего мальчика. И именно в этот момент, когда адреналин начал отступать, он услышал за спиной знакомый, оглушительный звук — гул двигателей и резкий удар о бетон. Он обернулся и увидел нечто, от чего его кровь заледенела. На полу, в позе готовности к бою, приземлился его собственный «Марк 42». И из него, отщёлкнув шлем, выбрался Питер Паркер. Его лицо было бледным, испуганным, но полным решимости. А на его шее, как клеймо непослушания, алела свежая, кровавая царапина. Они смотрели друг на друга — один в разбитой, дымящейся броне, стоя над поверженным врагом, другой — только что прибывший на поле боя, которое уже остывало. И в этой тишине, пахнущей дымом и озónом, повис немой вопрос, полный ужаса и упрёка: «Что ты здесь делаешь?» Тишина, длившаяся всего секунду, была взорвана леденящим душу писком паучьего чутья. Оно вонзилось в висок Питера острой, невыносимой иглой — сигнал такой силы и такой немедленной угрозы, что у него перехватило дыхание. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, метнулись к поверженному телу Мандарина. Не к самому телу, а к тому, что было у него на груди. Под обугленной тканью, почти невидимо, пульсировал слабым, зловещим зелёным светом, тикал миниатюрный кулон. Это не было частью его костюма. Это было нечто иное — последняя, отчаянная ловушка. Месть из гроба. Мыслей не было. Была лишь всепоглощающая, животная потребность действовать. — Нет! — крик вырвался из его горла нечеловеческим, сорванным воплем. Его тело двинулось само, опережая сознание. Оба шутера выплюнули густые струи паутины не в сторону взрывчатки, а в самого Тони. Липкие нити с громким шлепком облепили его грудь и плечи, и прежде чем Тони успел понять, что происходит, Питер изо всех сил дёрнул на себя, используя всю силу своих мускулов и импульс костюма. Тони, всё ещё ошеломлённый внезапным появлением Питера и его окровавленной шеи, оторвался от пола как мешок с костями. Его отбросило через весь цех, к огромному, разбитому витражному окну. Стекло с грохотом поддалось, и его фигура в дымящейся броне исчезла в ночной темноте, падая с огромной высоты. В ту же микросекунду, как Тони покинул эпицентр, мир взорвался. Ослепительная, всепоглощающая вспышка. Оглушительный рёв, который не звук, а физическое давление, вышибающее воздух из лёгких и разрывающее барабанные перепонки. Стена раскалённого воздуха ударила в Питера, швырнула его, как щепку, через весь цех. Его ударило о дальнюю стену с такой силой, что каменная кладка треснула. Взрывная волна пронеслась сквозь него, выкрикивая каждую мысль, каждое ощущение, кроме всепоглощающей, обжигающей боли. Затем наступила тишина. Глубокая, давящая, звонкая тишина, нарушаемая лишь треском огня и медленным, зловещим скрежетом разрушающихся конструкций. Питер лежал на груде обломков, не в силах пошевелиться. Пыль и дым застилали глаза. Единственное, что он чувствовал — это тупая, раскалённая боль во всём теле и оглушительный звон в ушах. И одно единственное, ясное, леденящее знание. Он только что вышвырнул Тони Старка из окна на верную смерть. Глубокий, прерывистый вдох. Холодный воздух, смешанный с гарью и пылью, обжёг лёгкие. Тони откашлялся, пытаясь прочистить голову. Его нанокостюм, секунду назад амортизировавший жёсткое приземление, медленно перетекал, затягивая вмятины и восстанавливая целостность. Он поднялся на одно колено, мир вокруг него плыл и раскачивался. — Пятница, — его голос прозвучал хрипло, сквозь скрежет системы фильтрации. — Где Питер? — Его сигнал всё ещё внутри конструкции, босс, — голос ИИ звучал приглушённо, с помехами. — Я не могу установить связь с «Карен». Видимо, её системы отключились, когда... Тони не стал дослушивать. Он рванул с места. Его броня, ещё секунду назад восстанавливающаяся, снова собралась в грозный коготь. Он не обегал завалы — он шёл напролом. Стена из искорёженных металлических балок? Удар репульсора, и она разлеталась на куски. Груда бетонных плит? Разряд из плечевой установки, и путь был чист. Он был не человеком, а живым тараном, воплощением одной-единственной цели — добраться до него.

***

Питер откашлялся, выплёвывая горьковатую пыль. Он с трудом стянул с лица маску, которая треснула при ударе. Воздух был густым и едким. — Карен? — его голос звучал слабо и хрипло, заглушаемый гулом в ушах. — Карен, ты меня слышишь? В ответ — лишь треск статики в наушниках и мёртвая тишина. Костюм молчал. ИИ был мертв, повреждённый ударной волной. Он был совсем один, в кромешной тьме, под раскалёнными завалами. Сверху, сквозь гигантские пробоины в потолке, с рокотом обрушился ливень. Холодные, тяжёлые капли тут же превратили пыль под ногами в липкую грязь, смешиваясь с копотью и... кровью, сочившейся из его собственных порезов. Вода хлестала ему в лицо, заливая глаза. И сквозь этот шум дождя и треск пожара, сквозь гул в собственной голове, он услышал это. — Пит! — оглушительный, искажённый механический рёв, полный такого нечеловеческого отчаяния, что сердце Питера сжалось. — Паркер! Отзовись! — Мистер Старк! — закричал он в ответ, пытаясь выбраться из-под груды обломков, придавивших его ногу. — Я здесь! Я... Его крик был заглушен оглушительным скрежетом. Прямо перед ним, подмытое дождём и подорванное взрывом, рухнуло очередное перекрытие. Гигантские бетонные плиты с грохотом обрушились, перегородив единственный, едва видный просвет к выходу — к тому месту, откуда доносился голос Тони. Пыль и мрак снова поглотили его. Он снова был в ловушке. Но на этот раз он знал, что с другой стороны завала его кто-то ищет. Глухой удар, и массивная бетонная плита, преграждавшая путь, содрогнулась, от неё посыпалась пыль. Ещё один удар — и она сдвинулась, открыв узкую щель. Снаружи, в потоках ливня, стояли две мощные фигуры. Стив Роджерс, с непроницаемым, суровым лицом, упирался плечом в камень, а Брюс Бэннер, с налитыми кровью глазами и неестественно увеличенными, напряжёнными мускулами, но ещё в своём уме, поддевал плиту огромным ломом. Тони стоял в стороне, его броня была покрыта грязью и царапинами. Он смотрел не на них, а в эту щель, в чёрную, дымящуюся пасть завала. Его пальцы сжимались и разжимались. Когда проход стал достаточно широким, он рванул вперёда, резко, почти грубо отстранив Стива плечом. Он не сказал ни слова. Не кивнул в знак благодарности. Его взгляд, мельком встретившийся со взглядом Роджерса, был пустым, ледяным — в нём не было ни прощения, ни старой дружбы, лишь бездонная, невысказанная обида, которая копилась годами. Он прошёл мимо, как сквозь пустоту. Внутри было темно, пыльно и душно. И в центре этого хаоса, придавленный обломком балки, сидел Питер. Он был бледен, испачкан сажей и кровью, его глаза, широко раскрытые, слезились от пыли. Он слабо пытался освободиться, но его движения были беспомощны. Тони рухнул перед ним на колени, не обращая внимания на лужу ледяной воды. Его руки, всё ещё в перчатках, дрожали, когда он с силой отшвырнул балку в сторону. Он не говорил. Он просто наклонился, подхватил Питера на руки — легко, почти безвесно — и прижал к своей груди так крепко, словно хотел вдавить его внутрь брони, спрятать от всего мира, от всей боли, от всех взрывов. — Мистер Старк... — прошептал Питер, его голос был тихим, хриплым, едва слышным сквозь шум дождя и гул в ушах. Он слабо приподнял руку, и его пальцы, холодные и грязные, дрожа коснулись щеки Тони, ощущая колючую, влажную от пота и дождя щетину. — Вы... вы в порядке? Вопрос, такой абсурдный и такой по-питеровски искренний, прозвучал как нож в самое сердце. Тони сжал его ещё сильнее, закрыв глаза. Его броня скрипела от напряжения. — Ох, детка, — его голос, искажённый модулятором и непрошеными слезами, прозвучал глухо, сдавленно. Он прижал его голову к своему плечу, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по телу мальчика. — Заткнись. Просто... заткнись. Он не отпускал его, качаясь на коленях посреди разрушенного цеха, под ледяным дождём, не замечая ни Брюса, ни Стива, молча наблюдавших за этой сценой. В этот момент не было Мстителей, не было старых обид, не было врагов. Был только он и его мальчик, которого он чуть не потерял. И которого он, чёрт возьми, больше никогда не выпустит из виду.

***

Спустя месяц в медицинском отсеке Башни пахло стерильной чистотой и лёгким запахом лекарств. Тони сидел на краю койки, ёрзая и с недовольным видом смотря на запотевшее от дождя окно. Он был бледен, нос красный, а в руке он сжимал смятый бумажный платок. Брюс Бэннер, в своём обычном лабораторном халате, с невозмутимым видом готовил очередную инъекцию. — Что, старикашка, до сих пор болеешь? — усмехнулся он, ловко вводя иглу в мышцу Тони. Тот дёрнулся и злобно хмыкнул. — Все на Питера гнал с иммунитетом, мол, «мутант», «супер-регенерация». А у самого-то? Далеко ушел? Простудный чихун победил Железного человека. — Ой, заткнись, — проворчал Тони, отводя взгляд и морщась от боли в руке. — Голова и без тебя квадратная, зелёный черт. Где там, кстати, мой паучок? Должен был уже принести отчёт по квантовым... кхе-кхе... — его речь прервал затяжной, грубый кашель. Брюс вынул иглу и аккуратно заклеил место укола пластырем с изображением глупого смайлика. — Успокойся, Гиперион. Пошёл за горячими пластырями для твоей гордой, но простуженной спины. Говорил же, не надо было лететь на разведку в грозу без полной герметизации костюма. — Это был стратегический манёвр! — возмутился Тони, но его голос сорвался на сиплый шёпот. — А не... а не твои йоговские медитации! В этот момент дверь с лёгким шипом открылась, и в комнату заглянул Питер. В одной руке он держал стопку дымящихся, ароматных термопластырей, а в другой — огромную кружку с паром. — Принёс! — он улыбнулся, но его взгляд сразу же стал concerned, когда он увидел помятое, невыспавшееся лицо Тони. — Как вы? Всё ещё... э-э... — Умираю, — мрачно буркнул Тони, но его глаза невольно потянулись к кружке в руках Питера. — Это что? — Глинтвейн, — пояснил Питер, осторожно протягивая кружку. — Без алкоголя, конечно! Тётя Мэй сказала, это лучшее средство. Там мёд, имбирь, корица... Тони с подозрением посмотрел на напиток, потом на полное надежды лицо Питера, и на строгий взгляд Брюса. С тяжёлым, театральным вздохом он взял кружку. — Ладно, ладно. Угождаю своим сиделкам. — Он сделал небольшой глоток, и по его лицу пробежала гримаса, сменяющаяся лёгким удивлением. Напиток и правда был согревающим и приятным. — Принимается. А теперь давай сюда эти твои... штуки. — Он кивнул на пластыри. Питер радостно подскочил и начал с заботливой старательностью клеить пластыри на спину Тони, пока Брюс с тихой ухмылкой наблюдал за этой сценой. Казалось, на мгновение суровые стены Башни наполнились не технологиями и тревогой, а простым, тёплым, почти домашним уютом. Позже, когда Брюс, хмыкнув что-то насчёт «непрописанных в протоколах методов лечения», удалился, в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением вентиляции и редким, уже не таким тяжёлым покашливанием Тони. Он сидел, укутавшись в одеяло поверх пижамы, и медленно потягивал остывающий глинтвейн, избегая смотреть на Питера. Питер же устроился на стуле рядом, поджав под себя ноги, и просто смотрел на него. Его взгляд был тёплым, терпеливым и таким пронзительным, что Тони вскоре это стало невыносимо. — Перестань пялиться, как совёнок, — буркнул он, отводя глаза в сторону. — У меня на лице ничего не выросло. — Просто рад, что вы... что всё более-менее нормально, — тихо сказал Питер. Тони тяжело вздохнул и поставил кружку на тумбочку. Он провёл рукой по лицу, ощущая колючую щетину и усталость в каждой клетке. — Слушай, насчёт того... что было тогда. На заводе, — он начал с трудом, слова давались ему тяжелее, чем любая сборка сложнейшего механизма. Питер насторожился, подтянув колени к груди. —Всё в порядке, мистер Старк. Я же понимаю, вы были... — Я был в ярости, — резко перебил его Тони, наконец повернувшись к нему. Его глаза были тёмными, серьёзными. — Не из-за тебя. Никогда из-за тебя. Я... — он замолчал, подбирая слова, и его пальцы нервно забарабанили по одеялу. — Когда я увидел тебя там, с этой... с этой дрянью на шее... и понял, что ты проделал весь этот путь, рискуя собой, чтобы... И что я чуть не... что из-за моей старой вражды ты мог... Его голос дрогнул, и он снова отвел взгляд, сжав кулаки. — Я испугался. Сильнее, чем когда либо. Даже больше, чем в космосе, понимаешь? Потому что это был не я под угрозой. Это был ты. Он сделал паузу, глотая воздух. — И этот страх... он всегда со мной. Постоянно. Как фоновый шум. И иногда... иногда он заставляет меня вести себя как полный придурок. Говорить то, чего я не имею в виду. Запирать тебя там, где, как мне кажется, безопаснее. Потому что я не знаю, что со мной будет, если... — он не закончил, лишь сжал веки, пытаясь отогнать навязчивый образ. Питер слушал, не перебивая, его собственное сердце сжималось от боли за этого всегда такого уверенного, а сейчас такого сломленного и уязвимого человека. — Мистер Старк... — он осторожно протянул руку и коснулся его сжатого кулака. — Я... я тоже боюсь. Боюсь вас потерять. Поэтому я и примчался тогда. Я не мог просто сидеть и ждать. Тони медленно разжал пальцы и позволил Питеру взять его руку в свою. Его ладонь была тёплой и живой. — Это не оправдание, — прошептал Тони. — То, как я веду себя... Эта моя... гиперопека. — Но это потому, что вы заботитесь, — тихо сказал Питер. — И я... я ценю это. Правда. Просто... Может быть, иногда ... давайте мне немного больше воздуха? Я же паук, мне надо иногда вылезать из своей норки. Тони хмыкнул, и в уголках его глаз наконец-то появились знакомые морщинки — следы улыбки, а не гримасы боли. —Ладно, паучок. Договорились. — Он сжал его пальцы в ответ. — Но если ещё раз полезешь куда-то без своего чертового костюма... — Обещаю, — Питер улыбнулся своей самой светлой, обезоруживающей улыбкой, от которой в груди у Тони стало по-глупому тепло и спокойно. Возможно, даже теплее, чем от глинтвейна. Они сидели так ещё несколько минут, в комфортной тишине, держась за руки, пока за окном медленно спускались сумерки, и Башня Старка понемногу зажигала свои огни, охраняя их маленький, хрупкий мир. Тишина в палате была тёплой и густой, как мед. Слова Тони, такие простые и такие невозможные, всё ещё висели в воздухе, наполняя его чем-то хрупким и драгоценным. Питер сидел, не двигаясь, чувствуя, как лёгкая дрожь бежит по его спине — не от страха, а от переполняющего, оглушительного облегчения. И в этот самый момент, будто сама вселенная решила проверить их на прочность, за огромным панорамным окном, во всю ширь нью-йоркского неба, полыхнула ослепительная молния. Громовой раскат, оглушительный и могучий, потряс стены Башни, заставив стекла задрожать. Свет на мгновение погас, и комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь аварийной подсветкой и зловещими сполохами снаружи. Питер вздрогнул всем телом, непроизвольно сжав пальцы Тони. Его глаза, широко раскрытые, метнулись к окну, где ливень обрушился на город с новой, яростной силой, застилая его плотной, белесой пеленой. В его взгляде промелькнула тень того самого, недавнего ужаса — не грома и молний, а тикающего кулона, ослепительной вспышки и всепоглощающего рёва. Но прежде чем паника успела сжать его горло, голос Тони, низкий, спокойный и невероятно твёрдый, разрезал грохот стихии. — Это всего лишь дождь, — произнёс он, и его пальцы ответили на сжатие Питера тёплым, уверенным давлением. Он не смотрел на бушующую за окном бурю. Его взгляд был прикован к Питеру, полный такой безоговорочной уверенности, что ей невозможно было не верить. — И я тоже тебя люблю, малыш. Он произнёс это не как утешение, не как опровержение страха. Он сказал это как констатацию самого главного, незыблемого факта во вселенной. Факта, перед которым меркнут любые грозы, любые взрывы, любые угрозы. Питер выдохнул, о котором сам не знал. Напряжение покинуло его плечи. Он медленно, почти робко, опустил голову на плечо Тони, прижимаясь к нему в полумраке. Тот не отстранился. Он лишь накрыл его своей свободной рукой, притягивая ещё ближе, создавая своим телом маленький, непробиваемый кокон посреди бушующего хаоса. Они сидели так, прислушиваясь к яростному рёву бури за стеклом, но больше — к ровному, спокойному дыханию друг друга. И Питер понял, что пока этот звук есть, пока эти руки держат его, никакой дождь — даже самый отравленный — не сможет причинить ему вреда. Потому что у него есть своё личное, самое надёжное укрытие на свете. И оно было не из титанового сплава. Оно было из плоти, крови и колючей щетины, и пахло кофе, маслом и чем-то неуловимо, по-домашнему своим.