Красное

Ким Намджун сидит на кухне своей просторной трехкомнатной квартиры в центре Мендона, респектабельной торговой улицы города Сеул. За окном, рассекая покрывающееся сумерками небо, располагается одноименный собор. Ким Намджун сидит и пропускает одну за другой стопки крепкого бурбона «Knob Creek» — подарили на одном из корпоративов. Напротив, прижав острые колени к груди, сидит Пак Чимин — его укутанный в шелковый ночной комплект… сожитель. В открытую форточку просится бездомный летний ветер. Он уже пробежался по всем переулкам и уличным мостовым, а теперь мечтает осесть на плинтусе их квартиры. Или больше не «их»? Ветер пахнет уличной едой, отголосками шумных пятничных вечеринок и августовским тёплом. Интерьер и цветовая палитра в квартире выбирались с особой скрупулезностью. Чимин долго привередничал и остановился наконец на лаванде и молочных вставках с позолотой — барокко со смесью нео-модерна. Ким где-то в душе хотел видеть сканди, как в кабинете его конторы, но в итоге уступил. Он так делал беспрекословно, когда дело касалось Пак Чимина. Ким старается на Чимина не смотреть, ведь если он поднимет взгляд, то шея его, вместе с ней щеки, а самое главное — зрачки покроются слоем алой краски — признаками его, Намджуна, любви. Он искренне пытается смотреть лишь в содержимое своего бокала; где-то там на своё отражение, при виде которого глаза красным не загораются, и делать вид, что этого вечера просто не случилось. Но сдаётся: предательски тянется к поникшему Паку. У Чимина одна линза красная — кто угодно бы подумал, что произошел неудавшийся косплей к Хэллоуину. Или все же удавшийся? Намджун не планировал такого безмолвного ужина из спиртного, когда возвращался сегодня с работы, переночевав там же прошлой ночью. Завал. Кости его ломило, а тело изнывало, тишина шипела в ушах. По квартире расставлены холсты, работу над которыми Чимин все никак не мог закончить. Разноцветные мазки тут и там украшали полотна. На столе между ними стоит упаковка дорогого кофейного сервиза из фаянса. Купили ко дню рождения матери Чимина, из-за него же и повздорили пару дней назад. «Повздорили» — потому что выражение «До жути разосрались» Намджуну не нравится. Он предпочитает что-то вроде: разошлись во взглядах. Началось все с того, что стоило взять не кофейный, а десертный комплект и не фаянсовый, а фарфоровый — неужели мама не заслуживает? Намджун долго сдерживался, но в конце оказалось, что ехать к госпоже Пак он и не хочет вовсе, да и она, стоит заметить, Намджуна в своем доме не особо жалует. Треклятый сервиз, зачем он вообще его брал этой безжалостной тиранше? А самое главное: зачем он сегодня вышел с работы на час раньше? Ким Намджун пунктуален как коллектор и знает цену времени, потому, наверное, не стал ставить в известность о раннем возвращении домой. Хотел сделать сюрприз. Он с улыбкой откидывался в кресле служебного автомобиля, представляя в своих объятиях светловолосую макушку Чимина… не зря ведь они быстро уминали все конфликты. Он ехал с желанием выпить крепкого зелёного чая, качественных обнимашек с ценником «Самое дорогое» и ни о чем не переживать. Код на замке квартиры пикал на каждый цифре. Чимин всегда был с него в восторге, поднимал взгляд полный восхищения и шептал на выдохе: «Будущее!». Пароль: дата их знакомства. Сплошное пик-пик-пик. Переступив порог, он не услышал привычных звуков ни из предела телевизора, ни закипающей в чайнике воды. К ногам прибежал нежиться пес по кличке Кот — Чимин считал, что оригинальнее придумать просто невозможно. В каждый угол заливался наступающий вечер: не видно было фотографий и картин-репродукций Боттичелли на стенах. Лишь вокруг двери в ванную тонкой линией тянулся теплый свет. Намджун вошел, легонько постучав. Тук-тук. Чимин смотрел лишь в свое отражение, что источало тоску и смирение, медленно опуская руку, на указательном пальце которой алым пятном выделялась красная линза. Улыбка сползла с лица Намджуна, как растаявший в вафельном рожке шарик мороженого. Словно застукал за изменой. Словно его вот так взяли и предали. Сюрприз! Сделали ему. И вот они сидят на кухне, на часах — уже одиннадцать вечера, с улицы доносится женский смех; кто-то, матерясь, вскрывает банку шампанского; проезжают мопеды и скутера. Намджун, Чимин, Кот, бурбон, сервиз и, черт бы ее побрал, красная линза. — Давно? — нарушает наконец тишину Намджун. — Сколько дней? Он, действительно, хочет знать ответ на этот вопрос? Неужели, не узнай, что Чимин носит линзы, он бы заметил, что что-то изменилось? Утерялось. Угасло. — Четыре месяца, — отвечает Чимин шепотом, его пальцы бегают по краю персиковой ночной рубашки. — Что? — Намджун подвисает. — Не, — головой из стороны в сторону, — я бы заметил. — Вот именно, что нет, — Чимин смотрит на возящегося под столом пса. — Ты ничего не замечаешь. Если бы он ничего не узнал, то, в любом случае, определено бы заметил насколько первая их встреча отличается от всего, что происходит между ними в последнее время. Но линзы ведь спасали: он в красном цвете видел успокоение, отдушину; что ничего ещё не потеряно. Его ещё любят. Любили. — Сними, пожалуйста, — произносит Ким устало. — Сил нет смотреть. Чимин лезет в левый глаз и просто и без усилий вынимает линзу. Выглядит это жутко, словно он содрал с себя не просто красную пленочку, а всю любовь разом, как стикер с упаковки закусок. Намджун отвернулся и решил, что рассматривать тостер сейчас не так болезненно. — Я однажды проснулся и долго рассматривал тебя, — Чимин тоже смотрел в сторону. — Мой взгляд поднялся к зеркалу… ну, к тому, нашему, у комода. И, знаешь… — Даже в отражении тостера Намджун видел, как сминается между пальцев Пака несчастная линза. — Я не был удивлён, я будто так и знал, что так будет. — И, что же? — Намджун болезненно сглатывает жгучий алкоголь. — Не любишь? Разлюбил? Столько вопросов за раз. Красный — цвет страсти, которая медленно, но уж слишком заметно увяла. Стул под Чимином нервно заскрипел, Пак потянулся за чаем, но затем снова оттянул руку, будто передумав. — Только ты можешь так прямо спрашивать такие вещи, — произнес он тихо. — А ты — их избегать. Чимин молчит в подтверждение. Тишина давит, словно пресс с гидравлическим приводом. Осталось только дождаться, когда Намджуна пропустят сквозь отверстия и он длинными спагеттинками выйдет наружу. Пока его не раздавило, он просит: — Не молчи. — Я не знаю. Его карие глаза, что он видел только на фотографиях, теперь почти как наказание. — Что не знаешь: любишь или нет? — Это я как раз знаю, — произносит Чимин утвердительно, но не продолжает. — А что тогда? — Ким водит по дну бокала остатки бурбона. Хмель все не находит, хоть весь запас алкоголя из мини-бара выпей. Видимо, обиды и ярости в нем куда больше. — Не знаешь кто я тебе? — Ты парень, что однажды рассмешил меня в клубе, а потом оплачивал все хотелки, — говорит Чимин сухо и бесцветно. Намджун ощущает, что его, по меньшей мере, рубят затупленным остриём топора. Сквозь саднящую боль он спрашивает: — Не более? Снова это уже успевшее набить оскомину: — Не знаю. Пес кладёт передние лапы Намджуну на ступни, в глазах — беспросветное завидное незнание. Господи, что им делать с Котом? Он же не выдержит распада семьи. Чимин смотрит на этот чертов сервиз, в его чашке в виде головы Джека из «Кошмара перед Рождеством» стынет тот самый зелёный чай, который он, видимо, заварил еще задолго до прихода Намджуна. Ким вдруг подрывается, получив из недр космоса, как ему кажется, гениальную идею: — Поехали. — Куда? — Чимин оживает, удивленно приподняв голову к вставшему Намджуну. — Ты же выпил. — Ты за рулём.

***

Намджун ненавидит бары, тем более с приставкой «гей». Он давно вырос из них и телом, и духом, и прочими атрибутами. Ноги бы его здесь не было, за исключением одного но: они с Чимином здесь, в этом самом баре под безнадежным названием «Искорка», и познакомились. Только… переступив порог, он понимает насколько жалкой является его попытка воссоздать рождение их пылкой страсти в ту самую ночь. Эта идея рушится с каждым взрывом толпы и нетрезвым выкриком. Тогда у Чимина были огненно рыжие волосы, как раскаленное стекло. Он весь пылал, каплями пота проступая на коже, и выглядел как недосягаемое божество. Намджун таких ранее никогда не видел. Он не помнит, что заметил ранее: лицо или то, как Пак танцевал. Словно то самое раскаленное стекло мягкими, плавными движениями извивалось в блеклой толпе. Лишь он — алым пятном в серой массе. Тогда Чимину было всего девятнадцать, а Намджун ещё не окончил магистратуру и смотрел на все сквозь призму великого своего «Я». Намджун прежде не знал, что можно любить кого-то настолько сильно. Настолько, что он готов был пересматривать одно и то же попавшееся в ленте видео только при условии, что Чимин лежит рядом и подпевает под песню в нем. После пятнадцатого повтора Пак мог опомниться и спросить, приподнявшись: — Ты сколько раз пересматривать будешь? — с улыбкой. — Сколько потребуется, — отвечал Ким. Намджун понял, что потерялся ещё в самое первое утро, когда Чимин допивал свой кофе и собирался уйти. Он просто не смог его отпустить; был не в силах расстаться с Пак Чимином. Его глаза залились красной краской моментально. Чимин же привык к алым искоркам в его сторону и потому долго сопротивлялся, игриво оголяя зубы и демонстрируя острый краешек своего языка. Намджун помнит тот день, когда добился ответного красного взгляда лучше, чем день своего выпускного из университета; лучше, чем день повышения; лучше… любого другого в своей жизни. Неужели этот бар не навеивает сейчас на Пака такие же воспоминания, как на Намджуна? Судя по всему, нет. Все, действительно, когда-то было красиво: они катались по стране, занимались сексом в общественных местах, у них ведь даже были одни права на холодильник. Так говорят, когда отношения достигают бесповоротной близости. К примеру бы это звучало так:

«У Ким Намджуна и Пак Чимина настолько близкие отношения, что в домах друг друга они имеют все права на продукты из холодильника».

Но работа, родители Чимина, этот, мать его, сервиз. Все эти производные как-то не складывались в одно. В баре воняло потом и каким-то еле заметным порывом от души повеселиться. Чимин осматривается, тоже без особого энтузиазма, и взгляд его цепляется за два силуэта у барной стойки. Силуэты жестикулируют и, кажется, выкрикивают какие-то ругательства. — О, и Хосок с Тэхеном здесь, — произносит Чимин безэмоционально, беря курс на парней. — Только не эти двое… — Намджун обреченно следует за ним. Для полного счастья, в дополнение к неприятным событиям, им не хватило двух специфичных друзей Чимина. Ким Тэхен отчего-то Намджуна ненавидит, он никогда этого особо и не скрывал. Словно все пункты его жизни сводились к дискредитации Намджуна на поприще любовных интересов Чимина. Был влюблён? Вряд ли. Являлся хорошим другом? Едва ли. Лишь старые университетские знакомые. Никто не мог точно сказать в чем выражалась ненависть к Намджуну. Даже сам Тэхен. Друзья Чимина скользнули по Намджуну взглядами разной степени удивления, Хосок до жути медленно протянул руку, а Тэхен решил сделать вид, что Ким — не более, чем галлюцинация. — С чего это вас сюда занесло? — спрашивает Хосок, силясь перекричать музыку. — Кислые какие, смотреть страшно. — Поссорились, видно же, — уверенно выносит свой вердикт Тэхен. — Снова Намджун бодался, зуб даю. Тэхен одевается как прирожденный эстет и пытается вести себя соответствующе, но отчего-то не всегда получается. Когда не получается, он приходит в этот дурацкий бар и напивается, чтобы выплеснуть всю свою неэстетичную составляющую. Хосок к себе отдельного внимания никогда не требовал, этим он Намджуну и нравился. Приходил Чон сюда только повспоминать былое, немного потанцевать и, может, кого-нибудь да подцепить. Только с появлением здесь Намджуна и Чимина, подцепить он способен разве что тоску. — Вот, пейте, — Хосок придвинул им напитки, что уже уныло разбавлялись со льдом, не удостоенные внимания. Намджун с недоверием поглядывал на двух зелёных фей на стойке и приблизился к Чимину: — Давай пойдем танцевать. — Я не хочу, — увернулся тот. — Давай попробуем, — не сдавался Ким, уже направляясь на танцпол. Люди трутся в повышенной близости друг к другу, делятся дыханием и воспоминанием сегодняшней ночи. Намджун, стоит признаться, с трудом уходит в танец. Попытки расслабиться, отдавшись во власть мелодии, тоже терпят безжалостное поражение. Чимин двигается устало, руки не поднимаются, а ноги лишь слегка сгибаются в коленях. Такое себе развлечение. — Нет, я так не могу, — он останавливается. Намджун только хочет предложить им уйти, жалея о своем решении приехать в Искорку, как музыка обрывается, словно обрубленная веревка, и включается яркий, коих в этом подвале, наверное, никогда не бывало, свет. Над толпой поднимается облако возмущения, а глаза от непривычки склеиваются в узенькие черточки. На импровизированную сцену вырвался паренёк в простой чёрной рубашке с воротником и запотевшими слегка очками. Судя по всему, администратор: — Так народ, без паники, — шепелявит он. — Нас накрыли менты. Вы просто медленно собирайте свои вещи и направляйтесь к выходу. Намджун решил, что сходить напоследок в туалет было бы как раз кстати. Он долго стучал в повидавшую все страдания мира деревянную дверь, дождался, пока нетрезвый мальчишка с огромными кривыми стрелками вылезет наружу, и вошёл следом. Вот он: смотрит в своё потресканное местами отражение, испытывая лишь: Отторжение. Темные волосы уложены, на лбу испарина, щеки покраснели. Он Чимину не нужен. Ни такой, ни иной. Вообще ни какой. Взрослый двадцативосьмилетний мужчина приехал в этот паршивый бар, чтобы ухватиться за островки потускневших, словно оставленные под лучами яркого солнца фотографии, воспоминания. Приехал, наивно полагая, что возродит в Чимине былые чувства. Ким Намджун, неужели ты настолько жалок? Как только он нашёл Чимина в толпе, тот обратился к Киму так, словно говорил вовсе не с Намджуном, а с кем-то позади: — Тэхен и Хосок спросили, не довезем ли мы их. Двое как раз вернулись к стойке с целью опустошить своих позабытых зелёных фей. Намджун совсем недолго за ними наблюдает и вспоминает резонно: — Так они вообще в другом конце города живут. — Они же просто попросили, — возмущается Чимин, по-прежнему смотря сквозь. — Я думал, мы решаем наш вопрос. — И что, оставлять их здесь на удел полиции? Эта подчёркнутая безучастность Чимина в диалоге, который он сам же и затеял, выводила из себя настолько, что у Намджуна в горле загорелся горячий ком. — С ними ничего не случится, — цедит он, — если они закажут такси. Да давай я сам закажу. — Ты всегда так делаешь, — шепчет Пак, закатывая глаза. — Жуткий эгоист, поверить только. — Нет, — возвращает Ким, — это ты всегда так делаешь. Чимин застывает и поворачивает голову в сторону Намджуна аж на целых три миллиметра: — Как, позволь спросить? — Ставишь чужие вопросы превыше действительно важных своих проблем, а потом выставляешь себя жертвой! Намджун резко вскинул руки, случайно задев девушку с высоким конским хвостом. Она, махнув головой, с полными ужаса глазами сделала пару шагов назад. Ее, надо полагать, друзья оскалились как стайка молодых шакалов: — Ты сейчас зачем на неё руку поднял? — наезжают они на Намджуна. — Я не думал даже, — спокойно констатирует он в ответ. Чимин посмотрел на Намджуна, как смотрят на грязную посуду в раковине, и, развернувшись, ушел обратно в зал. Толпа его втянула и скрыла моментально. — Вот именно, что не думал. — У парней уже кулаки чешутся. Объясняться и оправдываться в обиход Намджуна не входит. Его откровенно оклеветали и, справедливо заметить, просто хотят подраться. Если сегодняшняя ночь подталкивает его распустить руки, то Намджун уже… в принципе, готов. Он не дрался, наверное, со времен средней школы, но троих парней на десяток сантиметров ниже он уложить, надо надеяться, еще способен. Однако, администратор, тот, что в запотевших очках, своевременно вклинивается между Кимом и ощетинившимися ребятами. Намджун лишь устало качает головой и снова отправляется на поиски Пака. Нашел. Сидящим на корточках вдоль стены со скатывающимися по щекам блестящими слезами. Тэхен бережно поглаживает друга по колену, как воспитательница, которая успокаивает детсадовца, а Хосок пьяно моргает себе под ноги. — А вдруг он и меня ударит когда-нибудь, — тихо воет Чимин себе в ладони. Тэхен с непередаваемым довольством кивает головой и что-то причитает; что-то на подобии: «А вот я так и говорил». Намджуну хочется просто его ни больше, ни меньше травануть, как паразита. День слишком долгий и заканчиваться не собирается: позади потасовка, спереди рейд против его кандидатуры в роли парня, а Чимин все плачет. Так они и сидят на корточках у стены в гей-баре. К чему это все Намджун откровенно не понимает, хоть тресни. Однако, честно говоря, ему всегда было больно видеть слёзы Чимина. Потому что, наверное, Чимин не плакса. Ему не свойственны нытьё и капризы… может, иногда, но лишь в шутку. Потому что Чимин — тот, кто всегда всех успокаивает. Когда он плачет, весь баланс жизни неумолимо рушится. Намджун опускается перед ним на корточки, но мог бы и на колени. — Чим, солнце, — начинает он аккуратно. — Ты же знаешь, я никогда. Я ведь даже на парней руки не поднимаю, как я мог бы на девушку? — Да знаю я, — вдруг серьезно произносит Чимин, вытирая слезы. — Так в чем дело? — Во всем! Ты всех ранишь и не замечаешь этого. Чимин встает и, не удосужив Намджуна взглядом, направляется к выходу. Тэхен следует за ним, волоча неустойчивого Хосока. Хосок что-то поет совсем не в тему вечера: на испанском и очень, хоть убейся, громко.

***

Тэхен цепляет шнур для подключения к аудиосистеме в салоне и долго подбирает под что их компания будет ехать в противоположную сторону огромного мегаполиса. Хосок перестал горланить, и без особого интереса теперь наблюдает сквозь мутный взгляд за проплывающими мимо прохожими. Чимин уткнулся в сотовый, на автомате листая ленту новостей в своём инстраграме, у него там подписчиков — у Намджуна даже столько нервных клеток не осталось. Одна песня сменяется за другой в беспорядочном темпе, но суть кристально ясна. У Тэхена что ни трек — так душещипательная лирика о расставании. Они выкорчевывают из Намджуна душу, раньше он бы не обратил внимания. Тема разрыва казалась далекой и невозможной, с любой из точек зрения. Намджун их одну за другой нервно переключает с монитора, а Тэхен усердно находит новые, все заунывнее и печальнее. — Тебе хотя бы что-нибудь устраивает? — взрывает тот после семнадцатого трека. — Да, но мы это слушать не будем. — Я же говорю, — тянет Чимин, — прожжённый эгоист. Кожа на руле трещит под крепкими ладонями Намджуна. — Хватит звать меня эгоистом, — он честно пытается говорить спокойно, не желая ругаться при посторонних, даже если эти посторонние уже пять лет какие-никакие знакомые. — Я все делаю для нас, — он осекся. — Для… тебя. Это прозвучало, признаться, обиженно. Намджун такого не ожидал, ему не свойственно говорить сквозь пелену задетых чувств. Чимин тому удивился не меньше и потому слегка обмяк, убрав наконец свой телефон в подстаканник. — Твой эгоизм и проявляется в нежелании испытывать дискомфорт в отношениях, — наконец идет на контакт Чимин. — Вот ты и слепо соглашаешься на все, что я предлагаю. — С чего вдруг слепо? — Потому что не нравится мне этот нео-модерн! — признается он. — Я его выбрал только чтобы посмотреть: поймешь ли ты, что я чувствую. Ты бы знал, как я устал от этого твоего «Как хочешь»… — Почему нельзя было сказать напрямую? — спрашивает Намджун удивленно поглядывая на Пака. — К чему все эти игры разума? — Должно же быть какое-то подсознательное взаимопонимание. — Ты же знаешь, что я очень занят для такого. — Занят он… — шепчет Тэхен. — Тэхен, заткнись, — не сдерживается Намджун. — Я прошу по-хорошему! Позади слышатся тихие: «окей, окей», музыка становится тише. — Ты ведь даже не замечал, что… мне не нравится то шоу, которое мы смотрим по телеку. Хотя, я однажды сказал, что это обреченная, лишенная фантазии и оригинальности чушь, — Чимин приподнял кресло и сидел теперь прямо-прямо. — Ты не замечал, что я теперь толком не рисую, как не замечал и того, что меня беспокоят ваши отношения с моей мамой. — Шоу «Молот и наковальня» еще не настолько безнадежная вещь, — говорит Намджун, — ты ведь смеялся в тот раз, когда у парня нож получился в виде фаллоса. — Да, это было одно единственное, что мне понравилось там за эти два сезона. — Я думал, что ты не против… То, что ты не рисуешь, — Ким подыскивает слова, — я думал, ты в поисках вдохновения. Не всегда ведь выходят шедевры. — В этом он где-то прав, — бурчит Хосок себе в капюшон толстовки, который он затянул на своем лице. — А мама твоя… Чимин, ну серьезно? Она меня ненавидит! — С чего ты взял? — возмущается Пак. — Она говорила тебе это лично? Даже мне она такого не говорила! — Она смотрит на меня, как на дерьмо. — Да ты сам свой взгляд на других людей хоть видел когда-нибудь? — Это… — хочет оправдаться Намджун, но замолкает, подмечая за собой холоднокровие к миру. — Ты сам смотришь на окружающих так, словно они все не достоины твоего снисхождения. — Но твоя мама первая начала. — Она просто спросила, собираешься ли ты воспользоваться мной и бросить. — Она не так сказала, — обиженно фыркает Ким. — Да, совсем немного не так. — Совсем немного? — Намджун давит педаль тормоза. Хосок бьется головой о пассажирское сиденье. — Она сказала: если ты навредишь моему мальчику, я повешу тебя за галстук! — Вот такая она женщина! — пожимает плечами Чимин. — Пиздец… — комментирует Тэхен и добавляет задумчиво. — Я тоже всегда думал, что ты всех презираешь. — Как говорится, — подаёт охрипший голос Хосок, — если вокруг пахнет говном, то, может, это от тебя несёт. Сеул за окном наполнялся утром. Рассвет пробирался сквозь пелену ночного неба, озаряя небоскребы и парки. На часах — четыре утра. Автомобиль продолжает свой путь в рассветной тишине. Все те картины Чимина оставались не расписанными потому что в них не было души и вдохновения. А Намджун думал: надоело. — Я просто скучаю, — произносит Чимин тихо, но шепот его оседает в салоне повсеместно. В тот самый день он сказал Чимину то, что никогда бы не сказал ни одной другой душе. Он всегда верил, что никогда ни перед кем так не приклонит головы, не распустится, не оголит слабости. Сказал, то, что принадлежало одному лишь Чимину и его звонкому смеху; Чимину и его привычке рассказывать одни и те же истории по несколько раз; Чимину и его умению не терять самообладания. Одному лишь Пак Чимину. — Я сейчас блевану, — вырывает из раздумий Хосок, и Намджун в очередной раз давит на педаль тормоза. Чон из последних сил открывает дверь и тут же выуживает из недр своего желудка всех зелёных фей прошедшей ночи. — Вы меня извините, — стыдливо произносит он, закрывая дверь. — Ничего, — отвечает Намджун, думая совсем о другом.

***

Тэхен и Хосок были удачно оставлены у магазина морепродуктов, от которого Хосоку пару домов — налево, Тэхену — направо. Они попрощались сухо и устало, предвещая встречу в более располагающей обстановке, так и не осознав причину, по которой эти двое приехали в ночной клуб «Искорка», и ушли в разных направлениях. Намджун долго смотрел на то, как за витриной в занимающимся рассвете плещутся кальмары и лососи. Пузырьки медленно поднимались к поверхности воды и, недолго кружа, лопались. Мотор заглушен, музыка не играет, город спит, Чимин подпирает голову ладонью и тоже наблюдает за рыбами, только в другом аквариуме. В тот самый день, в день обозначенной взаимности, он подарил Чимину Кота. В глазах было столько искреннего удивления, что Намджун улыбался до боли в скулах. Общий пёс — это верх отношений, это общие обязанности, общая ответственность; любовь на четырех лапках. Последние несколько месяцев он ушел с головой в рутину, расслабившись с Чимином — думал, что насчет Пака можно больше не переживать: снабжать холстами, красками, продуктами своего холодильника, и все когда-нибудь обязательно будет. Картины незавершёнными стоят в их квартире. Очередной эпизод шоу «Молот и наковальня» не вызывает восторга. Госпожа Пак просто совсем немного специфичная женщина, но нисколько не тиран и не монстр. Он, действительно, совсем не замечал всего этого. Да, все когда-нибудь обязательно будет. Но «здесь и сейчас» безжалостно выпадает. Чимин выпадает. Погасает. — Поменяемся? — подает голос Чимин. — Ты устал, наверное. Намджун выходит из автомобиля, но по другой причине: — Давай посидим в парке.

***

В парке ни души, лишь он и Чимин в этом мире. Пахнет скошенной травой, новым резиновым покрытием детской площадки и совсем немного одеколоном Чимина. Намджун соврет, если скажет, что не хочет плакать. Они присаживаются на скамью, по веткам резво носятся небольшие каштановые белки. Что же ему теперь делать? Отпустить? Ужасное слово… для кого ему тогда стараться, к каким планам ему тогда стремиться, чью макушку он будет нюхать, лежа на диване после работы? Неважно, на самом деле, под какое шоу. Даже просто в тишине. С чьей, в конце концов, мамой ему препираться? Точно… Намджун, ведомый очередным зарядом энергии, вынимает свой сотовый и находит в контактах один из самых нелюбимых номеров. Чимин даже слега отодвинулся, наблюдая за приступами сумасшествия в глазах Кима. Гудок раздавался за гудком из прохладного металла, ноги тряслись, а ладони уже настолько вспотели, что телефон грозился вывалиться на асфальт. — Чем обязана? — доносится с другой линии сонным женским голосом. Намджун набирает полную грудь воздуха, весь кислород Сеула оказывается в его легких, и на одном дыхании он выдаёт: — Госпожа Пак, вы, конечно, извините, что звоню так поздно, но я должен сказать, — он подпрыгнул, встав около скамьи. — Я люблю вашего сына! Люблю его, как никого никогда не любил, и делайте со мной что хотите! И на день рождения я к вам приду и поздравлю, я же даже подарок купил! Наступила пауза. Все, даже, казалось, белки смотрели на Намджуна, как на ненормального. — Ты чего разорался? — возмущается мать Чимина. — Ну приезжай, раз так хочешь. Может, хоть удосужишься поговорить по-человечьи, — и она сбросила. Неужели так просто? Брови Пака поднимались в удивлении, он заметно сдерживал смех. Лучи солнца грозились упасть ему на беспокойные пальцы. — Так ты не ответил, — Намджун поднимает к нему глаза, понимая, что они у него, у Кима, сейчас красные, как багровое зарево; понимая насколько он уязвим сейчас. — На что? — Разлюбил? Намджун до боли покусывает нижнюю губу, в глубине души радуясь, что сегодняшний вечер все же случился. Перспектива жить во лжи никогда его не устраивала, тем более, если эта ложь вредит его любимому. Всегда и беспрекословно любимому. В эту самую секунду все его существование готово треснуть на составные; разделиться на безжалостные «до» и «после». — Дурак ты, Ким Намджун, — устало выдыхает Чимин. — Ты ведь знаешь, что меня раздражают всякого рода установки, — он запустил ладонь в волосы. — Это тоже одна из них, изводит людей изо дня в день. Просто чушь… похуже твоего шоу. Это как… тебе же не обязательно знать, что я хочу тебя только тогда, когда у меня стоит. В тело Намджуна будто вернули потерянную душу, это как получить второй шанс, как наткнуться на корабль посреди открытого моря. — Любишь? — с надеждой. Его, Чимина, родные, карие глаза такие красивые. Столько жизни переливается в крохотном зрачке, что Намджун, действительно, кажется, вот-вот расплачется. Это как прозреть.

Глаза бессмысленны, когда слеп разум.

— Вот представь… — Чимин следит за одной из белок, — насколько сильно нужно любить человека, что даже без красного огня в глазах оставаться на его стороне? Он никогда не разделял страсть от любви, но стоило признать: с Чимином всегда все было иначе. Он это ощутил еще в то самое первое утро. — Вот угораздило же, — произносит он сквозь вновь проступившую улыбку. — Знаешь, что я вспомнил тогда в баре? Он что-то вспомнил! — Мхм? — Тот день, когда у меня впервые загорелись красным глаза, — Чимин поднял взгляд к Намджуну, в них он, кажется, видит красные крапинки. — Ты тогда сказал, что неважно: отвечу ли я к тебе любовью, ты всегда… — Буду ждать, — закончил за него Ким. — Именно. — Зато теперь ясно точно — не соврал. — Не соврал. Четыре утра диктовали свои правила, выкрашивая небо в робкие голубые и сиреневые разводы. — Давай купим другой сервиз, — предлагает Намджун, — и, вообще, сделаем ремонт в квартире? — Мне, на самом деле, нравится ремонт в нашей квартире. Намджун разместил голову на Чиминовом плече, им ещё столько всего предстоит выполнить: сходить, как минимум, к матери Пака. Прикрывая глаза и вдыхая запах скошенной травы и родного одеколона: — Мне тоже.