тридцать причин до падения

      Когда Тата в первый раз просыпается не у себя в постели и не у себя дома, да и вообще словно в другом мире, она думает, что умерла.       Опять.       Каждое ее движение — жалкая попытка. Она удивляется, насколько тяжело напрягать мышцы. Кожа скребется о застывшую грязь на каменных плитах.       А еще хочется спать.       В голове звон, лязгующий и зудящий, такой всепоглощающий, что места на мысли не остается. А они болтаются где-то в уголке, щебечут и визжат тоненьким голоском, а шум их заглушает почти напрочь.       Она чует это — всепоглощающее бессилие.       Тата моргает быстро-быстро — не помогает, поднимает голову наверх и не понимает: то ли неба не видно из-за бельма на глазу, то ли его просто нет. Тьма над головой нависает и, кажется, сейчас рухнет и придавит к вонючей земле.       Почему она очутилась на улице?       Суставы сгибаются, скрипят, как у старухи. Ладонями загребает пыль и грязь с потрескавшейся каменной стены. Ноги ее с трудом держат.       Тело кажется совершенно чужим.       Тата вдыхает воздух тяжело и рывками и даже сначала не замечает этот ужасный спертый воздух: запах пыли, серы и гнили.       Ее тошнит.       Чувствует каждым нервом хаос места.       Тата старается дышать ртом, держится, выходит из переулка под желчный свет какого-то окна и оглядывается.       Оглядывает себя.       Когда до нее сквозь настырный звон в ушах доходит, что находится в мужском теле, — пугается еще больше. Если бы не дурманящее, утомленное состояние — она бы точно впала в лихорадку.       Тата с трудом заставляет держать веки открытыми и думать.       Оказывается, думать бывает удивительно непосильно тяжело.       Откуда-то доносятся чьи-то голоса. Она заставляет себя реагировать спешно, хотя каждое движение кажется слишком медленным до жгучего глаза бессилия. Мышцы и связки словно сталью спаяны, и сгибать конечности приходится через силу. Тата идет в самое темное место, в самый темный угол, чтобы только спрятаться.       Никогда темнота не казалась такой спасительной.       Дымка застилает взгляд.       Перед глазами все скачет и плывет в разводах, будто мир накрылся толщей мутной воды.       В висках пульсирует кровь и нарастает мигрень.       Она опирается на шершавые стены домов, прогнившие и прокаженные. От всего, от каждого, ото всюду пахнет смертью. Тата запинается, падает на руки в какую-то жижу и вращает глазами. Игнорирует запах и надеется, что это просто грязь.       Тело подкашивается. Она замечает совсем недалеко контуры лежащего человека, о которого и споткнулась. Тот вроде продолжает спать, и это успокаивает.       Спать. Как же хочется спать.       Она с равнодушием безумца сравнивает это состояние с наркотическим опьянением в нелепые пятнадцать и понимает, что тогда было хуже. Но контроль над движениями все равно теряет.       Перед глазами весело кружится       и страшно.       Сознание ускользает так же, как начинают закрываться веки и затихать шум. Смрад не тревожит пазухи — смерть не касается души. В тишине до нее стучится мысль, и Тата наконец слышит. И понимает.       Человек тот спит мертвым сном.

***

      Женщина улыбается глазами. Солнце играет с ее потускневшей кожей и волосами цвета в осень: богатого темного оттенка.       — Как спалось, Таточка?       Солнечные блики ползут по неровной поверхности стола, нелепыми пятнами ложатся. Такие несуразные. Кажется, что солнце этого мира недостойно, совершенно ему не подходит.       Тата внутренне содрагается.       Разве что солнце это должно выжигать души и слепить глаза до боли.       — Не знаю, я не помню, что мне снилось. Наверное, хорошо, — тянет тоненьким детским голосом, силясь заглушить тревогу и зудящее под кожей напряжение.       Ей страшно, что все может раскрыться и мгновенно рухнуть.       Женщина понимающе кивает и отчетливо пожимает плечами, клонит голову набок. У нее была стойкая привычка ненароком прятать уродливый шрам на шее.       — Значит, сон был глубокий и крепкий. Хороший сон — залог здоровья, — молвит певучим голосом и кладет еще перловой каши, сваренной на воде, в миску.       Тата ее ненавидит, эту безвкусную пресную еду, но молчит. Жаловаться бессмысленно — это же всего лишь каша.       Не пробуждение посреди подземелья, не риск быть прихлопнутой пьяным или трезвым прохожим и не нахождение в другом теле.       В общем-то, наплевать.       Тата отсчитывает каждую ночь, боится закрыть глаза и оказаться в подворотне наедине с трупом, но когда детский организм сдается — ничего не происходит. Заснула у себя — проснулась у себя.       И так уже больше года.       Она боится повторения и до жути липкого нахождения не в своем теле.       Нечто чужое. Несвойственное.       Аллогенное.       Из стройного носика алюминиевого чайника валит пар.       Или никелированного? Был ли здесь вообще такой металл?       Вода закипает. Женщина вертится на кухне гибкой и легкой кошкой, приподнимаясь на носочки, и разливает кипяток по чашкам.       Тате она нравится. И ее волосы: они напоминают о свежем молотом кофе, который навряд ли получится попробовать вновь. Не в этом мире точно.       Тата боится у нее что-либо спрашивать о случившемся. И молча возекает перловку в жестяной миске.

***

      У нее теплые загорелые руки. Довольно приятные и ухоженные. У отца большие, с сухой, грубой кожей. Этот контраст Тате нравится, иногда заставляет задуматься, как такие разные тела могут гармонировать друг с другом. Могут сочетаться, слагаться, существовать бок о бок и понимать друг друга без слов. Это кажется ей очаровательным и существенным.       Имеющим какую-то судьбоносную вязь.       — Уже в кровати? Вот умничка, — ласково шепчет женщина и едва улыбается, поправляя шаль на тонких плечах.       Может быть, руки их даже заботливые, покрытые линиями и трещинками ласки. Но Тата прикосновения не любит.       Как мать убирает ей волосы за ухо, как гладит по щеке, как берет за ладони, как отец поднимает ее на плечи, как треплет по макушке, как щекочет, касаясь ребер, затылка, щек, касания, касания, касания.       Она не противится. Просто знает, что это, должно быть, неправильно. Должно быть не так. Не с ними, и уж точно не в этом хорошем домике, и не запертыми за стенами.       — Добрых снов, милая.       Тата улыбается матери почти искренне и хлопает глазами, как это умеют делать только дети. Она надеется, что выходит похоже. Женщина чмокает ее в висок, гасит лампаду и уходит, прикрывая дверь.       Тата убеждается, что она и отец совсем разные, абсолютно во всем. Словно существа с запрогромированным характером, ни физически, ни ментально не способные в чем-то сойтись друг с другом. И Тата тоже другая.       Она идеально подходит этой семье.       Этой ночью, злосчастной и проклятой, она вновь просыпается не у себя. Тата сминает уголок тонкого покрывала чужими пальцами и, не отводя взгляда, смотрит в окно.       У нее все замирает в груди от страха.       За стеклами не видно ровным счетом ничего. Никакого источника света — ни фонарей, ни свеч, ни луны. Кромешная тьма.       Взгляд едва расфокусирован, а тело налито железом, но это быстро проходит. В этот раз ей не хочется спать, а голова не трещит по швам от боли и звона.       И все же Тата замирает, боясь лишний раз глубоко вдохнуть.       Спустя полчаса она наконец совершает первые движения: оглядывает комнату. Здесь чисто и темно, это хорошо: никто не увидит ее испуганных, широко распахнутых глаз. Тата судорожно прислушивается к дому, к чужим шагам, дыханию. Ничего не слышит.       Но точно знает, чувствует, что она не одна.       Тата закусывает губу, сдерживая слезы и панические рыдания, потому что настолько пугает неизвестность.       Через час она начинает молиться Богу, Дьяволу, стенам и всем, кого знает. Эта пытка выжимает из нее все силы. Тата просто хочет оказаться дома.       Но вскоре смиряется.       Она крутит в руках короткие жесткие пряди, едва спадающие на глаза, и пытается разглядеть в темноте чужие руки. Ощупывает линии жизни на ладонях, длинные пальцы, острые черты лица. Под натянутой кожей чувствуются сильные мышцы — тело оказывается подтянутым, но тощим, без единой прослойки жира. Тата находит пару неровностей на чужих ребрах и бедре — шрамы. От этого становится тоскливо и жутко.       Она старается двигаться медленно, снизить шорох до минимума и вставать с постели не решается. Разница в росте оказывается заметной даже лежа — он значительно ее выше. И старше, если судить по волосяному покрову на лобке.       Усталость вновь приливает к телу. Тата закрывает глаза, надеется, что это все совсем скоро закончится. Не замечает, как проваливается в глубокий и темный сон.       И потом взволнованно вскакивает уже в своей постели с нарастающей паникой, хватая воздух широко раскрытым ртом. Она умалишенно трет лицо и до боли оттягивает свои волосы. Осматривает свою комнату быстро бегающими зрачками.       Выдыхает.       Может, все это ей просто приснилось.       Тата опускает ноги с кровати, и холодный пол отрезвляет, покалывая нервные окончания и посылая импульсы в мозг. В голове рождается до болезненного облегчения мысль — она дома. Медленно идет в ванную, умывается ледяной водой и смотрит в зеркало.       Это все еще она. В безопасности. В целости.       Когда Тата окончательно приходит в себя и возвращается в спальню, она подходит к столу и радостно смотрит сквозь белесую занавеску в окно. Вот оно — ее небо над головой, луна и бледные звезды. Распахни окно — и свежий ночной воздух, пахнущий свободой, зальет комнату.       Может, вся эта чертовщина не имеет к ней никакого отношения. Все это просто кошмар и помутнившийся после перерождения рассудок.       По крайней мере ей удается в этом убедить себя.       Но когда ее взгляд цепляется за карандаш, клочок бумаги на столе и ровный почерк, вздох облегчения, с которым должен был исчезнуть тяжелый груз, застывает в легких. Тата ватными руками берет записку и читает.       Читает, и читает, и читает.       Почти прожигает записку взглядом до кривых дыр, перечитывая ее несколько раз.       Ей хочется истерично смеяться.       Она не знает, что ей делать, ей — восьмилетнему ребенку, связанной с сильнейшим воином человечества.