Скодарап

Оказывающийся в лазарете с особо тяжелыми после каждой миссии Чайльд стал обыденностью. Тем пунктом, который Дотторе горячо желал, но был не в силах исключить из своего расписания. Лазарет от той же лаборатории по посещаемости Третьим отставал, но все еще полноправно находился под его покровительством. Те, кто там оказывались — тоже. Дотторе не любил лечить людей, да и самих людей тоже. Дотторе не любил обнаруживать во время утреннего визита-обхода своих белостенных рабочих покоев пополнение больных. В особенности, если оно представляло из себя Одиннадцатого на дальней койке, полоумно скалящего рядок передних под убойным обезболивающим. С пробитым туловищем и неизменно пустыми глазами; он словно специально дожидался Дотторе после ночной перевязки, чтобы издевательски сощуриться. Мол, а вот и я, не заскучал тут без меня? Одиннадцатого Дотторе так же не любил. Но если отказаться от своих прямых обязанностей доктора было попросту невозможно, то вот от авантюр Тартальи по превращению лечения в ласку, вынужденных случайных прикосновений — в осознанные, он явно мог. И, более того, обязан был по уставу. Ровно так же как он должен безоговорочно возвращать из раза в раз безупречное живое орудие в строй, он не имел право переходить грань врачебного нейтралитета с этим живым орудием. И вот здесь уже Дотторе в гробу видал правила. В частности указ о полном запрете отношений среди Предвестников помимо деловых и товарищеских. Его плотный график никак не располагал свободным местом для небольших интрижек, нет-нет, дело было не в этом. Он в целом, начиная с этой главы, считал устав дешевым фантастическим и недостойным внимания чтивом, и удивился бы, узнав, что кто-то из Одиннадцати думает иначе. Потому что большинство людей, даже если отдельных личностей так назвать можно было лишь с натяжкой и помечая звездочкой-сноской, не могли прожить без людей. Не могли прожить без секса или его контекстной альтернативы. Дотторе был из тех, кому не нужно было оглаживать ни женскую белую пышную грудь, ни в подтянутую рельефную мужскую, чтобы нормального функционировать. Даже давать это сделать со своей кому-то еще. Аякс же неудачно пребывал в том возрасте, когда подобное требовалось всё вместе и сразу и желательно на постоянной основе. Что внятно не затрагивал устав, так это сексуальную жизнь Предвестников вне Заполярного. Этой случайной юридической, можно сказать, лазейкой грех было не воспользоваться, и ей, собственно, пользовались с успехом. И поскольку даже абсолютная преданность воле Крио Архонта не перекрывала желание Тартальи трахаться, Дотторе думалось, что ненасытное либидо юноши обязательно склонит его к этой шалости. Тем более, она не наказуема. Чайльд с высшей степенью ответственности относился к уставу, и только треклятый пункт про отношения между коллегами почему-то исполнял без придирчивой строгости. А когда начинал клеиться, там и вообще забывал о нем. Когда Дотторе жестом отгонял из палаты прихвостней, Тарталья щемился ближе, затем перехватывал его за рукава рубашки чуть выше локтей, комкал их, и тянул его на себя. Пререкания о том, что Третий тут, вообще-то, исключительно ради утренней перевязки больного, он в упор не слышал и не слушал. Если удавалось уломать уставшего от возни врача, то Чайльд млел, неуклюже ютясь на одноместной койке вдвоём, и крепко удерживая Третьего на случай, если тот удумает дать дёру раньше положенного. Дотторе предельно четко единожды дал понять, что он не собирается заниматься сексом в лазарете, когда за стенкой кому-то оперируют гнойную рану. Не потому, что ему омерзительно — нет, таких чувств, будучи профессионалом, он не испытывал уже слишком давно для возможности их возвращения. Просто для Третьего оперировать гнойные конечности или даже просто наблюдать за процессом со стороны гораздо занимательнее, чем трахаться с кем-либо. Тарталья, на удивление, выслушал и запомнил эту установку, ограничиваясь с того момента только телячьими нежностями. Такая внимательность к коллеге, до которого ленно домогаешься на рабочем месте, вызывала вопросов больше, чем если бы тот лез напролом, пытаясь добиться доктора, Прости Царица, силой. Что Дотторе позволял ему, так это тискать себя. Ему не было дело до своего тела даже когда оно оказывалось в чужих руках, во всяком случае до момента, пока его безопасности ничего не грозило. Его и интересовали не блуждающие по собственной спине в хаотичном ритме руки, но то, что происходило с мальчишкой, когда у него внезапно случался… Приступ. Из метаний Чайльда всегда рождались эти безобразно трогательные порывы высказать много-много лишнего Дотторе. Когда тот успокаивал его, отвлекал от боли в ранах просто лежа рядом под вой других больных из-за стенки, рыжий мальчишка как с цепи срывался. Будто распознавал в этом жесте немое согласие к началу своих нервных признаний. Третьего это категорически не устраивало. Его вообще мало что устраивало в Чайльде в принципе. Тот кроме своей унылой болезненно белой, но симпатичной мордашки, длинных, анатомически правильных конечностей и весьма практичной быстрой регенерации ничего предложить и не мог. А подобное легкомысленное поведение было возмутительно, недопустимо даже в каких-то слишком дерзких фантазиях. И треклятый устав с идиотским запретом был не причем, нет! Третьему просто хватало знаний в этой сфере, чтобы определять касания и ласки как естественное желание изголодавшегося до них человека. Но эти его словечки… Никто и никогда при Дотторе не пытался выплеснуть из себя сумасброднейшие вещи с такими же легкостью и остервенением одновременно, какими рассыпался Чайльд. Он находил выплески нежных слов в свой адрес неконтролируемым болезненным бредом раскаленного, растревоженного своей и чужой кровью сознания мальчишки. Свою снисходительную и даже в какой-то степени понимающую реакцию обзывал жалостью. Неизвестно, отчего та, доселе храпевшая лет двадцать за ненадобностью, резко пробудилась в нем. Но он привык себе не врать, это здорово экономило время. Ему правда было жаль, так чертовски жаль это несчастное создание в такие моменты. Он, ведомый этим чувством-паразитом, из раза в раз выбирал оставаться и спасать бестолочь. И из раза в раз рьяно отгонять мысль, что являлся не просто свидетелем рвущейся из мальчишки любви, а причиной. Ее истинным адресатом. — Мне так чертовски плохо без тебя, не уходи… — тяжело дышит рядом Чайльд, ворочаясь в неспокойствии, а после принимается с новой силой бубнить заевшее, — Я так тебя… Дотторе хоть и отличался врачебной сноровкой, здесь ему, скорее, везло каждый раз успевать закрыть Чайльду рот, прежде чем тот совершит ошибку. Непростительную — да нет, конечно. Но сколько еще таких грешков таскает за собой незримым шлейфом мальчишка не ясно, и едва ли хочется выяснять. Казалось бы, ну обогатится коллекция юношеских серьезных и не очень промахов на признание не тому человеку не в том месте, ну не все ли равно? Так и должно было быть. Но мужчина все равно оттягивал упрямо момент принятия своего положения в этом длинном списке, а второй рукой — рыжие патлы, скомканные в кулак. Прижимал к себе ближе сопящего Тарталью, как щенка за шкирку. Чайльдово мычание сквозь чужую плотно прижатую к губам ладонь становится усиленнее. Мальчишка бредить не прекращает, скулит и ворочается в мокром жаре, и будет продолжать, пока не рухнет в беспамятство впервые за двое суток. Столько он уже тут дожидался прихода Третьего, если медсестры не соврали. Нужно просто потерпеть, просто переждать эту усталую истерику. Им обоим. Просто отдохнуть. Дотторе, задумавшись, ластится щекой по обнаженной шее, позволяя себе на короткое мгновение побыть в расфокусе от телесного накалившегося тепла, от того, какая гладкая у юноши кожа, и даже секущие ее продолговатые шрамы кажутся влитыми, родными. И этот сопящий под боком лоскут мышц, боли, крови, Бездны, любви к Царице и сексу — единственное в мире существо, что Дотторе может назвать родным. Может, но имеет ли право? Дотторе почти отшатывается от этой мысли и на контрасте с нежностью своего предыдущего движения коротко отрезает мальчишке на ухо. — Заткнись и спи. Температура спадает, так что давай без лишней драмы, не маленький уже… Чайльд не слушается, назло и себе, и ему вжимается в его грудь спиной, длинной конечностью обвивая шею в отчаянной попытке прижать чужие губы обратно. — Нет-нет-нет, еще раз, пожалуйста, — путающимся языком просит тот глухо из под расслабившейся ладони Дотторе, — Сделай так еще раз, пожалуйста, еще… Он и в этот раз он решает отчего-то уступить. Снова прижимается щекой к плечу, ведет выше, к основанию шеи, обжигая дыханием. И расщедривается на короткое прикосновение губами к затылку. — Твою мать, я… — пальцы вновь напрягаются, сковывая опасно болтливый рот и предотвращая в очередной раз непоправимое. Никого ты не любишь. Если я не могу, значит и ты не должен. Разве это не справедливо? Ничего, он, осёл, еще спасибо ему скажет за эту услугу. Позже. Когда по-настоящему влюбится в какую-нибудь дородную девицу-гусыню с его родной деревни, а та нарожает с десяток рыжих хохотливых ребятишек. И, черт возьми, он позаботится лично, чтобы ни румяная красавица-жена, ни даже один из отпрысков в жизни не прознали, как муж и отец извивался от ласки другого мужчины. В лазарете Заполярного Замка, на койке для пациентов с тяжёлыми ранениями. С Иль Дотторе, Третьим Предвестником. Ведь сам Иль Дотторе запросто мог назвать себя человеком, которому определенно доставляло портить жизнь другим. Но эту жизнь он загубить не посмеет. И Тарталье не позволит. — Тш-ш-ш, я сказал. Поспи, — Дотторе плавно перетекает свободной рукой через туловище, стараясь перехватить чужое туловище, чтобы то, ворочаясь, не потянуло обмотанные вокруг раны бинты. Выходит кроткое объятие. — Да подожди ты…! — Чайльд тут же принимается вертеться, пытаясь то ли выскользнуть из чужих рук, то ли запутаться в них навсегда, и запоздало соображает, что оказывается лицом к лицу с мужчиной, — Дотторе!.. И уже нежнее, тише вторит сам себе эхом. — Дотторе… Раскрасневшийся, красивый, несчастный мальчик. Такой красивый мальчик. — Ты мне не веришь, Дотторе? Не веришь, что я в тебя влюбился? О, если бы только это было его настоящее имя, если бы только мальчишка мог знать его и произнести хоть раз с таким же трепетом. Тогда бы всё для светлого будущего и придуманной семьи с женой и детьми Чайльда было потеряно. Потому что Дотторе бы вцепился в него мертвой хваткой и не отпускал больше никогда и ни за что. Но что есть этот набор незнакомых, пусть ставших его новым и единственным именем, звуков? Он ничего не рождает внутри. Слившись со сбившимся дыханием, опаляющим лицо мужчины, чужое, глумливое прозвище из трех слогов становится сильнейшим отрезвителем. Дотторе даже под самыми изощренными пытками не скажет Чайльду свое настоящее имя, пусть даже жизнь будет висеть на волоске. Его имя из чужих уст похоронит их обоих. Чайльд еще несколько секунд просто бегает взглядом по лицу бывшего фонтейнца. Затем прикрывает пустые глаза, с эфемерной наивной надеждой тянется губами ближе. Дотторе мысленно дает себе мощную оплеуху за то, что его посещает мысль потянуться в ответ. За то, что он хочет поцеловать Тарталью. Может не один раз, не два и не три. Ужасаясь внутренне еще сильнее, внешне он ничего не отображает на лице. Только очередной раз выставляет пальцы и ограждает ими чужие губы от своих, когда те находятся на расстоянии последних сантиметров. Смаргивает и стремительно поднимается с койки, отстраняя от себя не протестующие руки и принимаясь поправлять рубашку и манжеты. Голова болит. Как же болит голова. — Найди себе уже снежнайскую подружку, Чайльд. Быстрее.