Набранный номер не существует

Если шрамы — это летопись нашей жизни, то у А. — жизнь совершенно идиотическая, дурацкая и нелепая, потому что из шрамов у неё остаются только те, которые получены от падений в детстве с велосипеда, от горячих сковородок и случайных игр по пьяни. В А. нет серьёзности, в её жизни только мимолётность. Мимолётные улыбки, мимолётные смешки, шутки, мимолётные работы, в которых она задерживается не дольше, чем на два месяца (и ни один работодатель не задаёт вопросов, потому что она умеет улыбаться так, что сразу понятно: дурочка, пустая картонка, перекати-поле). А. — пустой лист, когда поступает в университет, и там она представляется именем «Карла» (на неё смотрят как на клоуна, когда её разоблачают, и в итоге никто не общается с ней, и ей нравится играть в эту игру — никто не задаёт вопросов и не одалживает домашку); А. — пустой лист, когда отчисляется и поступает в новый, на совершенно другую, идиотическую специальность — гостиничное дело, а потом — на айти, а потом — на хирурга (и ей нравится играть в серьёзную; она отчисляется через неделю), и в голове у неё лишь ветер, а вовсе не упрёки родственников. Между этим какая-то белиберда, которая так всех беспокоит, но на которую А. плевать — документы, престиж, обязательства, время, время, время. — Как тебя зовут? — спрашивает её соседка, когда она переезжает в двушку в Соликамске. — Катя, — с лёгким сердцем отвечает А. и распаковывает свои вязаные цветы (ей нет прока заводить настоящие, но хочется). — Как тебя зовут? — спрашивает парень в баре, с потрясающе чувственной ухмылкой, беспорядком влажных тёмных кудряшек и кольцом на пальце. — Маша, — улыбается А. и закидывает в себя стопку, а затем позволяет себя поцеловать, когда они делят одну сигарету на двоих у входа в бар, и темнота становится их лучшим другом. Она прерывается, чтобы удалить вылетающие сообщения от неизвестных контактов («Приезжай, приезжай, приезжай, ты дура, дура!»), чтобы заблокировать вылетающие в голове подсказки («Ты же видишь, он тебя трахнет и бросит, дура, дура»), звучащие знакомыми голосами, сбросить все настройки в голове и с легкой улыбкой вернуться к поцелую. Эта улыбка совсем чуть-чуть напоминает улыбки сумасшедших, которые слышат голоса в голове и общаются только с внешним миром, делая вид, что они нормальные. В ней от этих голосов ничего не осталось. А. не оставляет отпечатков на мире — по ней не плачут, когда она исчезает, еë не ищут, потому что каждый раз, когда ей пытаются позвонить, слышат лишь металлическое: «Набранный номер не существует»; еë не ищут, потому что кому сдались еë улыбки и ни к чему не обязывающие разговоры о зубной пасте и о том, что завтра вставать ко второй? А. не пускает корни, она как одуванчик, на которого подули: поэтому она оставляет только те отпечатки, которые можно стереть под водой — она помечает шею парня из бара губной помадой. И улыбается, потому что он о ней вспомнит утром лишь на секунду — чтобы стереть. Еë спрашивают: «Как тебя зовут?», но никто — «Кто ты?», и, пока этого не произошло, всë в порядке. // Когда-то, когда при разговоре о себе у неë сжималось и саднило от соли и железных цепей горло, какой-то совершенно ничего не значащий человек дал ей ежедневник. Он сказал: «Семнадцать лет, самый счастливый возраст». Он сказал: «Пиши сюда свои мысли, вдруг ты как Толстой?». Еще этот человек говорил: «Не умирай, ты и твои стихи нужны этому миру». И теперь А. не может заткнуть свой внутренний голос, говорящий о ком угодно, но не о себе, говорящий какими угодно фразами, но не своими. А. худо-бедно жива, но вот девочка, которой дали этот ежедневник, вряд ли, так что А. не уверена — можно ли это считать тем, что она не справилась? // Жизнь А. состоит из ошибок, новых квартир, и мест, в которые она не возвращается, потому что однажды ей прокричали никогда не возвращаться. А. не целует девушек, не потому что однажды ей сказали, что это неправильно, а потому что она не хочет. Однажды ей говорили, что ей надо перестать быть эгоисткой и надо начинать быть доброй, ответственной и много всякой шелухи, поэтому жизнь А. теперь состоит из улыбок бродячим музыкантам, помощи бабушкам в метро и переводов на помощь в поисках неизвестных людей. — Ты такая солнечная, — говорит ей одногруппница, имени которой она не помнит, но которой она одолжила конспекты, с которой она перекинулась шуткой, к которой она приехала ночью пить вино, потому что она была в истерике из-за ссоры с парнем. В это время всплывает сообщение: «Хватит дурить, у нас пожар летом случился, на ремонт денег не хватает». А. сбрасывает пепел в кружку с Марвеловской надписью и солнечно улыбается. // У А. кредит, взятый по легкомыслию на очередной работе, обсуждения сериалов, весна, сирень, цветущая под окном где-то под Рязанью, недописанный рассказ о том, как девятнадцатилетняя девушка не доживает до двадцати, война, много чужих сигарет и зажигалок, историй которых она не помнит. У неë правда всë хорошо. Пока кто-то не спрашивает: «Кто ты?», и это не бьëт еë поддых. Вокруг костры, вечер, звëзды, Бельтайн, доморощенные ведьмы, которых А. нашла вконтакте и прицепилась, потому что это забавно и ей нравится разговаривать со Вселенной, отыскивая в этом волшебство. Парень, задавший этот вопрос, передаëт ей бутылку дешëвого пива, и пока А. на него не смотрит, она легкомысленно улыбается по своему обыкновению и придумывает себе новое имя — позаковыристее, чтобы подходило антуражу, — а потом она смотрит на него, и в еë голове случается маленький бзик. У А. нет прошлого, нет шрамов, нет отпечатков и воспоминаний, нет тоски по людям, черты которых она узнала бы из тысячи, и черт! он даже не того пола. Но. У него похожие глаза — будто выцветший голубой. И улыбка с ямочками, и сколотый верхний клык. Он смотрит также въедаясь, по-волчьи, будто надеясь сожрать еë суть. — Не знаю, — отвечает А. и не улыбается. // Она звонит — набранный номер не существует. А. вспоминает свое имя — и то, потому что у того, совершенно ничего не значащего человека, подарившего ей блокнот, такое же. // У А. гадания по числам, по секундам, по светофорам, таро и ромашкам, — так она разговаривает со Вселенной, которая перестала ей отвечать года четыре назад, когда умерла та девочка, раньше жившая внутри неë. А. чувствует себя пустым местом, потому что еë гадания никогда не сбываются и числа никогда не говорят ей то, что она хочет. Когда она гадает другим, ей восторженно отвечают, что еë карты никогда не врут. Мальчик со сколотым клыком и волчьим взглядом обсуждает с ней таро, руны, они напиваются и смеются как придурки. А. думает, что не так, а потом вспоминает, как ощущалась рафинированная искренность с одним-единственным, совершенно ничего не значащим человеком, и понимает. Они слушают песни, строчки из которых она хотела выбить на ребрах четыре года назад, и сейчас это кажется смешным, ведь от той девочки всë ещë ничего не осталось, только еë рëбра. Но. — Почему у тебя так много поддельных паспортов? Ты что, преступница? — смеëтся он, валяясь на полу в еë кухне, и она смотрит в его глаза точно такого же цвета, лëжа в точно такой же позе. — Просто забавно. — Какая ты? — Мне говорят, что я добрая. — Да? Но ты не искренняя. Разговоры о самой сути — как это знакомо. Но от той шестнадцатилетней девочки все ещë ничего не осталось, так что. А. больше не нравятся серьëзные разговоры о самой сути и о чувствах, ведь, вопреки расхожему мнению, они вовсе не являются показателем взрослой жизни. Взрослая жизнь — это вечная попытка собрать себя после того, как умерла та шестнадцатилетняя девочка, и разговоры о многом, но не о самом главном. — Почему у тебя так много татуировок? А. улыбается, ведь у неë совсем нет шрамов, кроме тех, которые от падения с велосипеда, от горячих сковородок и от случайностей в играх по пьяни. // На следующий день мальчик с волчьим взглядом пытается позвонить, но ему отвечает лишь металлический голос: «Набранный номер не существует».