Горевестник

— Наверху Аврора! — громко объявил Михаил. — Судя по интенсивности — установка. Всем лучше оставаться здесь. В бильярдной были только мужчины, поэтому ни плача, ни истерик не было. Зато хватало ругани и проклятий. Самые любопытные сунулись на лестницу увидеть всё собственными глазами, но выше первого пролёта никто подняться не рискнул. Пока Алексей приходил в себя, Оболенский куда-то дозвонился и теперь докладывал о ситуации. Правда, никакого устройства, похожего на телефон, Алексей у него не заметил. Должно быть, эфирник был больше похож на гарнитуру, потому что со стороны это выглядело, как будто Михаил зажимал себе ухо одной рукой. — Аврора по всему Петрограду, — мрачно сообщил он, закончив разговор. — Гражданский эфир откачан полностью. На родовых особняках, гимназиях и других государственных учреждениях включилась защита. Они не пострадали, но находятся в полной изоляции. И это единственная хорошая новость, в остальном всё плохо. — Откуда Аврора, сударь? — тревожно спросил полноватый мужчина в возрасте. — Гранды работают? — Нет, не гранды, — покачал головой Оболенский. — Стационарная установка где-то в центре Петрограда. — Да как можно протащить такую в центр? Это же не автомобиль, чтобы остаться незамеченным на улице?! — возмутился другой. — Корабль, — тихо сказал Алексей, но его услышали. — А ведь Алексей может быть прав! — подскочил Голицын. — Если это корабль, его могли пришвартовать недалеко от Зимнего! Нахимовцы?.. Нет, я отказываюсь верить в их предательство! — В любом случае нам остаётся только ждать. Нам ещё повезло, что мы застряли в ресторации. Тут есть продукты и вода. Но пока не будет сведений об уничтожении установки, наверх лучше не выходить. — И сколько нам ждать, сударь? — подошел к ним человек с кием. — Зависит от того, кто подпитывает установку. Если Мастер — не больше суток, но если Гранд — то и на неделю застрять можем. Кроме того, у тех, в чьих руках Аврора, есть преимущество. Они могут выключать её для перемещения по городу и включать снова. Никогда не угадаешь, сколько у тебя времени: минута или час. Чаще всего так специально делают, чтобы ввести в заблуждение противника и заставить его выйти из укрытия. В бильярдную постепенно возвращалось спокойствие. Кто-то даже вернулся к прерванной партии. Ну а что? Сделать ничего нельзя, выйти невозможно, а просто сидеть без дела — скучно. Только время от времени то один, то другой подходили к лестнице и проверяли обстановку. — Михаил, — подсел Алексей к Оболенскому. — Можешь рассказать, что же такое эта Аврора? — Плетение одарённых Света. Таких довольно много, но обычно их уровень годится только для создания ламп. Редко кто даже на фейерверк способен. Но есть уникумы. Они создают свет, который убивает. У кого-то тонкий, как игла, пучок, способный разрезать металл, а у кого-то Аврора. — Почему именно Аврора? — уточнил Алексей, который давно уже подозревал очень нехорошую параллель. — Назвали так в честь богини утренней зари. Рассвет — он же розовый, вот и свет Авроры тоже розовый. Красиво, но смертельно. От Авроры только одна защита — непроницаемая преграда. Камень, металл, дерево… — То есть если собрать большую коробку, то внутри неё можно спокойно двигаться? — Можно, — усмехнулся Михаил, — Но вслепую. Как только появится хоть малейшая щель — ослепнешь. Аврора ведь в первую очередь поражает глаза и мозг. Тело тоже получает ожоги, но не такие страшные. Как будто кипятком ошпарился. Хороший лекарь за день вылечит, а вот зрение вернуть будет уже невозможно. — Но мы же смотрели на неё. Там, на лестнице, — не сдавался Алексей. — Тот розовый свет — это лишь видимый спектр. Он тоже опасен, но не так сильно. Долго будешь смотреть — в глазах потемнеет. Самое опасное то, что мы не видим. В тревожном ожидании прошло несколько часов. Михаил ещё дважды с кем-то связывался, но коротко. В городе было без изменений. Уставшие от безделья и ожидания посетители биллиардной нашли и вскрыли дверь в кладовую. Но, к изумлению Алексея, грабить и разорять заведение никто не спешил. Мужчины принесли лишь несколько видов колбас, большую голову сыра и бочонок с пивом. — Там в основном вина да коньяки, — скривился один из них. — Еды немного. Вот всё, что нашли. Дня на два должно хватить. Хорошо уборная тут своя — с водой проблем не будет. Наступила ночь. В биллиардной погасили люстры, оставив лишь два светильника на дальней стене, и пятьдесят человек стали обустраиваться на ночь. По негласному соглашению мягкие диваны были отданы старшему поколению. Голицын соорудил себе лежанку из стульев, а Алексей попытался заснуть на бильярдном столе. — Не соблаговолите ли подвинуться, Алексей Константинович, — усмехнулся Оболенский, присев на край стола. — Спальных мест на всех не хватает. Бильярдный стол в качестве спального места оказался совсем не удобным. Алексей попытался уснуть на спине, но из-за отсутствия подушки очень быстро разболелся затылок. Он уже было подумал свернуть под голову пиджак, но тогда он останется только в тонкой рубашке, а в подвале всё же прохладно. Уснуть на согнутой руке тоже не получилось. Она быстро затекла и стала неметь. — Чего не угомонишься никак, Алексей? — тихо спросил Оболенский. — Неудобно без подушки, — признался он. — Могу своё плечо предложить, если тебя устроит. — Да нет, — поспешил отказаться он. — Я лягу как-нибудь. Покрутившись ещё несколько минут, Алексей оказался на боку, лицом к Михаилу, и вдруг понял, что тот не спит, а разглядывает его. Смутившись от такого пристального внимания, Алексей не нашел ничего лучше, чем задать давно мучащий его вопрос. — Михаил, а почему все вокруг такие спокойные? Ну ладно я. У меня никого родных в Петрограде нет, и беспокоиться мне не о ком. А остальные? У них же семьи наверняка остались. А они пиво пьют и в бильярд играют. И никто даже не пробует никуда дозвониться? — Пробовали уже, но гражданский эфир откачан. Связь только у меня по закрытому каналу. А то, что спокойные… «Благоденствие» на них. — Это что такое? — Плетение из арсенала Разумников, полностью отключающее чувства. То есть информация воспринимается адекватно и даже анализируется, а вот эмоционального отклика нет. Я же не только племянник Олега Николаевича, но и его ученик. — Разумник? — Алексей припомнил разговор с Воронцовым и уточнил: — Олег Николаевич говорил, что подмену может провести только Разумник и Сергей Максимович именно такой. — Да, и Олег Николаевич — его ученик. — Как интересно… — задумался Алексей. — Значит, и на мне то самое Благоденствие? — Нет, на одарённых площадные плетения не действуют, — признался Михаил. — С ними индивидуально работать нужно. — Я одарённый? — от неожиданности Алексей даже поднялся на локте. — И какая у меня сила? — Какой дар — не знаю, — усмехнулся Михаил. — Этого никто, кроме тебя, сказать не сможет. Но то, что одарённый, — это точно. Я ещё в имении Шуваловых это почувствовал. За что и попал в немилость к Олегу Николаевичу. — За то, что почувствовал? — За то, что не доложил. Понимаешь, когда группу отправляют на арест одарённого, всегда идут трое. Первый имеет ту же самую направленность, но сильнее по уровню. Павел был подмастерьем Воздуха, и за ним отправили мастера. Это делается для того, чтобы можно было подавить стихию при попытке скрыться. Второй — боец. Все виды оружия и рукопашный бой. Его задача — обезвредить арестанта, пока первый будет сдерживать дар. А третий всегда Разумник. Чтобы вовремя почувствовать угрозу и дать сигнал на работу первых двух. — Вы мысли читаете, что ли? — нахмурился Алексей. — Нет, — покачал головой Михаил. — Мыслей никто читать не умеет. Это сделать просто невозможно. — Почему? — Вот скажи, Алексей, что такое мысль? — Ну… Это слова, которые проговариваешь в голове. — Вот как? А если человек от рождения глухой? Если он никогда не слышал звуков? Что же он не мыслит, по-твоему? — Мыслит, конечно. — А как? Ведь слов в голове он не проговаривает. — Ну, не знаю… — растерялся Алексей. — Может, картинками? — Не совсем. Мысль — это внутреннее осознание, и оно состоит из двух частей: образного и эмоционального. Так вот, образы увидеть нельзя, как нельзя прочесть закрытую книгу. А вот эмоции можно не только считывать, но и управлять ими. Так вот, на арест Павла Шувалова я напросился сам. На коленях перед Олегом Николаевичем стоял, чтобы он именно меня отправил. Уж больно мне хотелось поквитаться. А когда тебя увидел, в своём даре усомнился. Решил, что Сергей Максимович выдумал что-то новое и уникальное. Поэтому, когда Олег Николаевич запросил у меня подтверждения подмены, я его не дал. — Это что-то бы изменило? — спросил Алексей. — Да. Подтверди я подмену, мы бы развернулись и ушли, оставив тебя на попечение Сергея Максимовича. Но во мне кипела ненависть. Я хотел, чтобы Павлу всю душу наизнанку вывернули. В итоге, Олег Николаевич, находясь в сомнении между моими словами и словами Сергея Максимовича, приказал сбросить тебя вниз, чтобы проверить стихию. — Значит, это была не личная идея того мастера? — Нет. Рынды вообще не приучены проявлять ненужную инициативу. Ну а дальше я имел не очень хороший разговор с Олегом Николаевичем. Поэтому он и приставил меня к тебе, Алексей. Чтобы я вылечился от своей слепоты. — А для чего ты сейчас мне всё это рассказываешь, Миш? Алексей сам не заметил, что позволил себе такое обращение. Просто ночь, шёпот и одна «кровать» как-то не располагали к официозу. — Чувствую себя виноватым, — признался Михаил. — И ответственным за тебя. Ладно, давай спать. Алексей ещё покрутился на жёстком столе и всё-таки уснул. Михаил ещё долго рассматривал тёмный потолок, а затем бесшумно поднялся и скрылся в уборной. Умывшись холодной водой, он принялся разглядывать себя в зеркало, когда открылась дверь, и на пороге появился Голицын. — Как ты, Миш? — Тяжело. Боюсь, что я не смогу удержать Благоденствие до конца Авроры. Сейчас все уснут, и я сниму, чтобы самому хоть немного поспать. Разбуди меня завтра пораньше, ладно? — Хорошо, но я про другое спросил. Тебе же никогда не нравился Шувалов? — Мне не нравился Павел. Я же не девица, чтобы на профиль любоваться. Я человека больше даром чувствую, чем глазами смотрю. Павел был как плесень, с ним даже находиться рядом неприятно было. — А Алексей? — Осколок хрусталя. Грани острые, да только хрупкие. — А я тогда для тебя кто? — усмехнулся Голицын. — Стилет. Холодный острый благородный металл. *** Они сидели в бильярдной уже три дня, и под конец даже деятельный Голицын перестал метаться как тигр в клетке. В Петрограде у него хватало родственников и друзей, но все они, по словам самого же Голицына, должны были находиться или в семейном особняке под родовой защитой, или на службе — уже под защитой императорской. — Если только кого в городе не накрыло или как меня — в кабаке, — вздохнул он. — Гадать без толку. Всё равно пока не выберемся, ничего не узнаем. Обо мне небось тоже беспокоятся, а я жив-здоров. Так что надеюсь на лучшее. Но основной причиной нервного состояния Голицына было бездействие. Первый день он каждый час ходил смотреть, не погасла ли Аврора. Облазил весь подвал в поисках какой-нибудь лазейки вниз, вроде подземного хода. Даже попытался напиться, но был остановлен Михаилом, который в довольно резкой форме попросил друга не создавать ему лишних проблем. А вот Алексей всё больше приглядывался к Михаилу. Была в нём какая-то уверенность. Не показная бравада, а нечто внутреннее, незыблемое. Именно такого друга Алексею всегда хотелось иметь. Который выслушает, поддержит, а может, даже поможет. Вот только отношение Михаила к себе он никак не мог понять. Ещё вчера утром он цедил слова сквозь зубы, а уже вечером лёг спать рядом. Алексей не верил, что у Оболенского не было другого выхода. Ведь можно было подвинуть кого-то ещё, но Михаил почему-то выбрал именно его общество. Чем больше проходило времени, тем меньше было желающих проверить Аврору. И виной тому была не только вынужденная апатия, но и запах. Сверху из ресторана тянуло гнилью и разложением. Выход на лестницу даже занавесили портьерой, но помогало мало. А на второй день здание ощутимо тряхнуло. Жалобно звякнули подвески хрустальной люстры, а с края стола свалился чей-то бокал. — «Громовые» в дело пошли, — пояснил Михаил после сеанса связи. — По площадям бьют в надежде накрыть Аврору вслепую. — Скорей бы уже! Если просидим здесь ещё несколько дней, то просто задохнёмся от вони, — поморщился Голицын. — Там люди погибли! — неожиданно резко ответил ему Алексей. — Я знаю. И продолжают гибнуть, но мы-то ещё живы! — Мы могли быть на их месте… — тихо добавил Алексей. — К чему думать о том, что могло бы быть, но не случилось? — отмахнулся Голицын. На третий день общее уныние достигло критической отметки. На отдалённые взрывы уже никто не обращал внимания. Ситуация ухудшилась ещё и тем, что кончились продукты. Шутка ли, прокормить сорок семь человек, большинство из которых не привыкло себя в чём-то ограничивать? Парнишка-бармен сразу сказал, что в основные кладовые можно попасть только через кухню, а здесь было лишь то, что подавалось как закуска к выпивке. Голицын теперь не выпускал из рук странной конструкции пистолет. Разбирал, протирал, собирал, чтобы хоть чем-то занять руки. Остальные обитатели бильярдной ворчали, ругались, но больше разговаривали и делились планами, что они будут делать, как только можно будет подняться наверх. Михаил осунулся, побледнел и большую часть дня не вставал с дивана. С каждым часом ему всё сложнее и сложнее было подпитывать «Благоденствие». Алексей присел рядом и тихо спросил: — Я могу тебе помочь чем-нибудь? — Только морально, — улыбнулся Михаил и вдруг опёрся спиной о его плечо. — Почему ты их не отпустишь? — через минуту тишины спросил Алексей. — Зачем эти сложности с плетением? — Затем, что почти у всех здесь есть оружие, — ответил Оболенский. — Большинство, конечно, возьмёт себя в руки, но обязательно найдутся несколько человек, кто поведёт себя неадекватно. Многие уже давно забивают голод и скуку коньяком и водкой. Хочешь, чтобы пьяные полезли на скандал или начали палить во все стороны? — Что прямо у всех есть разрешение на оружие? — недоверчиво спросил Алексей. — А зачем на него разрешение? — удивился Голицын. — Да и кто его выдавать будет? Глупость какая. — Ты хочешь сказать, что пистолет может купить любой? — У кого есть деньги, — хмыкнул Голицын. — А у этой публики они точно водятся. Встав с дивана, Алексей прошелся вдоль столов, толкнул шар в чьей-то незаконченной партии, покосился на портьеру и зашел за барную стойку. Просто так, из любопытства. Тут давно уже ничего не было. Только пустые бутылки да грязные стаканы. Ещё вчера бармен собирал их по всему залу и упорно мыл, а сегодня уже просто ставил как есть. Алексей распахнул буфет в надежде отыскать хоть засохший кусок хлеба, но неожиданно нашел совсем другое. В самом нижнем ящике обнаружилась гитара. Из тёмного дерева, отполированная до зеркального блеска, с туго натянутыми струнами. — Её у нас господин Баранец оставили, — вдруг раздался над ухом Алексея голос бармена. — Они третьего дня нажраться изволили, да так, что до экипажа на руках несли. Про гитару даже не вспомнили. А я прибрал, думал отдать в следующий раз. Они у нас часто бывали. — Можно взять? — попросил Алексей. — Я потом положу на место. — Берите, сударь, хоть насовсем. Не думаю, что за ней уже кто-то придёт. Осторожно достав гитару из ящика, Алексей провёл пальцами по грифу, тронул струны и грустно усмехнулся. Он вспомнил дядю Славу и его рассказы об афганской войне. А вместе с этими воспоминаниями пришли и слышанные когда-то песни. Стоило только Алексею пристроиться с гитарой на краю стола, как возле него начала собираться толпа. Ожидание измучило всех, а тут хоть какое-то разнообразие. — Сыграй что-нибудь жизненное, — попросил Михаил и уселся рядом верхом на стуле. — Жизненное… — повторил Алексей, тронул струны и прикрыл глаза, пытаясь припомнить что-нибудь из «Любэ». Но в голову почему-то пришло совсем другое. — Четвертые сутки пылают зарницы, Горит под ногами родная земля. Не падайте духом, поручик Голицын, Корнет Оболенский, налейте вина! Над Доном угрюмым идут эскадроны. На бой позвала нас Россия-страна! Поручик Голицын, раздайте патроны, Корнет Оболенский, надеть ордена… — Вот уж действительно жизненно! — зааплодировал Голицын, как только затих последний аккорд. — Только жаль, что ты, Миша, у нас не корнет. — Корнет, — вдруг признался Оболенский. — Перед самым выездом к Шувалову пришел приказ. Меня наконец повысили до обер-офицера. То ли простили скандал, то ли совсем неприлично стало столько лет в младших чинах держать. — А чего раньше молчал? — вскинулся Голицын. — На выходных отпраздновать хотел, а вышло вот так… — Тогда точно неси вино, корнет! Может, у тебя ещё и орден есть? — крикнул вдогонку Голицын. — Ордена нет, — ответил вернувшийся с бутылкой Михаил. — Нагрудный знак есть. Взял с собой, думал гравировку сделать. Алексей сделал лишь глоток из бокала. Отнекиваться было неприлично, тем более по такому поводу. Михаил тоже отказался пить дальше, а вот Голицын допил бутылку и открыл следующую. — Ну так надевай! — заявил Дмитрий, наливая вино в бокал. — Не принято без формы, — отмахнулся Михаил. — Надевай, надевай! Видишь, Алексей просит! Он всё-таки уговорил Михаила надеть знак. Деятельному Голицыну и в трезвом виде сложно было возражать, а когда его развезло на голодный желудок, так и вовсе лучше было не перечить. — А вот патроны не дам! — в пьяном кураже заявил он. — У меня самого для них цели найдутся! Алексей, спой ещё что-нибудь! Я такого шикарного голоса, как у тебя, давно не слышал. Господа! — обратился он уже к компании, что затянула романс. — Верните гитару! С Голицыным спорить не стали, и уже через несколько минут Алексей вновь тронул струны. Но начать песню у него не вышло, потому что внезапно подскочил на месте Михаил, приложил руку к уху и тут же объявил. — Аврора уничтожена! В городе идёт бой! Про музыку и выпивку все тут же забыли, бросившись к лестнице. Всполохов действительно больше не было. Но наверх поднимались, задержав дыхание. Кто-то не выдержал и принялся блевать прямо на лестнице. Может, открывшееся зрелище так подействовало, может, перепой, а может, потому, что Михаил наконец снял своё плетение.