Членовредительство в окружении

И резали они руки свои И ломали они ноги свои Лишь бы спастись из ада Ада войны Армия гибнет в трёх случаях, первый — она бежит и рассыпается, второй — её уничтожают по ходу, и третий — она попадает в котёл и начинает варится в собственном соку. На долю второй армии группы север его величества Франца Иосифа в Гопландии выпало третье. Оккупация Гопландии обломилась в городе Констанца, захватить-то его у генерала Алисы получилось, а вот удержать фланги, на которые поставили Словланские добровольческие полки — нет. Я, как лузитанец, всегда говорил — что им доверять нельзя, свиньи сиволапые, а не солдаты! Так вот получилась смешная ситуация, сорок тысяч в городе, а вокруг одни гопланские рожи. Эвакуация происходила из аэропорта, куда массово ежедневно через вражьи заслоны прилетали цепелины и аэропланы вывозившие раненых. Простым же солдатам приказали держаться. Среди них был и я — старшина Чеслав Горжек. Моё отделение расколошматили ещё в первый день варения в котле, поэтому пришлось взять командования над незнакомыми ребятами. Про Пепика и Франду пришлось забыть, они как и большая часть знакомого Лузитанского добровольческого легиона потерялись в развалинах города. Кто знает, может этих двоих погребло под собой здание универмага, где был штаб легиона? Чёрт знает! Факт оставался фактом, теперь мне, вшивому интеллигенту, пришлось есть из одного котла с зелёной порослью, а не с ветеранами трёх войн. — Пан старшина! Пан старшина! — бежит ко мне, подбирая спадающие брюки рядовой Йоким, глаза у него выпученные, как у кота, которому наступили на хвост. — Что там ещё? — спрашиваю я, вставая с остатков кресла. Сегодня наша позиция в развалинах большого доходного дома. В комнатах почти ничего нет, всё что можно было жильцы вывезли, а что не успели уже смародёрили более удачливые коллеги по военному бизнесу. Может даже представители тех частей что после взятия города отправились в отпуск. Жаль я не успел. Хотя возвращаться, если честно некуда. — Я по нужде в подвал пошёл, а там… — просипел желторотый Йоки, он не успевает договорить, за окном начинают свистеть пули, это бравые Гопланцы идут выкуривать нас из укрытий. Йоким растерянно вертит своей глупой головой, пытаясь понять откуда атакуют, руки его машинально поднимаются вверх, штаны спадают и всё отделение рассредоточившееся по комнате начинает хохотать. А он путаясь в штанах бежит к винтовке. Никому не хочется умирать с открытым срамом и не подтёртой задницей, парадокс, но все хотят предстать перед Богом чистенькими. — Примкнуть штыки! — задорно кричу я, зная что смуглые гордые Гопцы пойдут в рукопашную. Зелёная поросль испуганно собирается у окон и двери готовясь принимать удар. Смотрят на меня как на спасителя, как на единственное что может защитить. Так смотрят женщины. Мерзко. Противно. Лучше бы они сидели дома. Взвожу затвор пистолета-пулемёта и резко появляюсь в проёме окна, открываю огонь на поражение, с улицы начинают слышаться сдавленные вопли. У Гопланцев нет такого оружия, только винтовки. Потеряв в атаке на наш первый этаж троих, их отделение отступает. Да и наступление всей роты на дом тоже захлёбывается в крови. Из коридора слышны крики командиров других отделений, значит они тоже пока держаться. Вся рота Лузитанцев держится. На чужой войне. — Мы живы! — кричу я и передаю ПП зелёному сержанту с девчачьей физиономией. Что они все забыли на войне? Нет даже не так! Что они все забыли в этом котле? Могли же бежать вместе с сиволапыми… Герои хреновы. Подхожу к Йокиму, он уже застегнул ремень с глупой надписью «Янеш наш Бог» и смотрит на меня с страхом и стыдом. Сжимает винтовку в руках, белых чёрт подери руках! Даже характерной мозоли на указательном пальце нет. Какого чёрта он забыл здесь хочется спросить у Бога, у военкома, в конце концов у себя. Но быстро надоедает так спрашивать. Привыкаешь к этим идиотам, привыкаешь за пять лет походов с Францем Иосифом. — Что там? — вкрадчиво спрашиваю я, непринуждённо закурив, тут же тянет блевать, уже неделю мы едим просроченные пайки чужой армии. — Там в подвале, дыра теперь, раньше её не было! — лепечет он. — Может от снаряда? — хмыкаю я, а в глубине души уже впадаю в панику. Мои ожидания оправдываются. Малец вертит головой: — Нет! Потолок цел! Эту дыру куском ткани накрыли, а я взял, ну чтобы подтереться! — Пошли! — быстро говорю я, жестом подзывая ещё двоих солдат моего отделения. Быстро спускаемся в подвал. Да обычный подкоп. Судя по всему из канализации прорытый. Гопцы хотели дождаться ночи и перерезать всех нас, да подло, но на войне все средства хороши. — Молодчина Йоки! — ухмыляюсь я, хлопая парня по спине, он неуверенно улыбается. В подвале отвратно пахнет, нужду здесь справляет вся рота, а заметить подкоп смог только он. Через минуту уже стою над отверстием в полу рядом с командующим нами лейтенантом, принявшего командование из холодных пальцев капитана Рудского. — Дело дрянь! — хрипит он, — Даже если мы сейчас перекроем этот проход, они могут ещё в четыре подвала подкопаться, а ещё они могут заложить пару килограмм динамита, тогда нам всем конец. Рота покидает позицию в ночи. Расставив после себя в проходах растяжки. В дыру же вырытую вражескими сапёрами, мы перед уходом дружно спустили столько фекалий сколько смогли. Командование армией недовольно сдачей этого дома, из-за нашей осмотрительности, которую они считают трусостью, придётся эвакуировать ещё пару рот с соседних домов. Оборона города расстаяла ещё на один квартал, а мне плевать, главное что мои ребята целы. Новые позиции занимаем в здании больницы и тут обнаруживаем страшное. Больница не простая, а психиатрическая и ни одна гопская рожа не подумала вывезти душевнобольных. Врачи и санитары побросали своих подопечных и эвакуировались, те что смогли сбежали. Мы же пришли и отперли из одиночек аж двадцать психов. На них было страшно смотреть. Скелеты на которую натянули кожу с страшными глазами в загаженных смирительных рубашках. — Гуманней будет их застрелить, — подмечает прапорщик Робер, мой земляк, который покинул Родину по той же причине что и я. За моей спиной пепелище библиотеки, за его мясной лавки, повадки у него кстати остались. — Чтобы потом Гопская пропаганда написала что мы не щадим больных? — злобно огрызается лейтенант. Начинается совет старших по званию, их в нашей роте осталось хрен да маленька, двое старшин, я, прапорщик, младлей и пять сержантов, капитан с майором канули в лето ещё в первые дни. — Патроны ещё переводить… — рассудительно добавляю я. — Мы не можем их оставить! Они будут мешать нам утроить оборону… — подводит итог лейтенант и сурово добавляет: — Если я сообщу о них в центр меня разжалуют в рядовые и пошлют на Кухумку погибать. Никто не даст нам перекинуть их на себя… — Голосуем, — наконец предлагает прапорщик. Да в Лузитании демократии никогда не было, но на войне абсолютной монархии нет, особенно когда командир сомневается. Пять за отпустить, трое за расстрел, двое воздержались — я и лейтенант. Делать нечего. Тем более что моральный дух сильно упал из-за отступления, так ещё и соседство с живыми трупами вообще имело все шансы уничтожить настрой в роте. Укрепления готовы, посты расставлены и вот мы провожаем наших соседей-психов на волю. Выпускаем со стороны врага. — Их психи, пускай и спасают! — ворчит Робер, смотря мне в глаза. Да я слабое звено в командовании, мы с лейтенантом увы интеллигенты и гуманисты, к варению в собственном соку и аду городских боёв привыкнуть можем, но такое увольте! Душевнобольные на линии фронта это не в одну конвенцию не укладывается, это в голову не укладывается. Встаёт солнце. Они радостно выбегают на заваленную обломками улицу, падают, спотыкаются, кто-то смеётся. Очень жаль их. Смотрю им вслед и думаю: «Зачем Бог лишил их разума? Чтобы они вот так бесславно погибли?». А они и вправду погибают. Страшные скелеты в почерневших от грязи робах принимаются часовыми солдатами противника как призраки. Гопцы народ суеверный, по толпе живых трупов прошёлся пулемёт. Они падают с страшным криком, но продолжают ползти к своим, будто чувствуя — что это свои, это соотечественники. — В атаку! — вдруг слышу я родную лузитанскую речь, это наш лейтенант решил воспользоваться случившимся. Он и вправду отличный тактик, раз даже такой кошмар подчинил себе. Психи уже лежат в лужах крови, а мы куражимся на сонных Гопских позициях, вся улица поднимается за нами в атаку. Вражий пулемёт замолк. Мои парни падают на землю один за другим. Через пол часа боёв мы выгоняем противника за два квартала, не давая закрепится ни в одних развалинах. — Всем ордена будут! — уверяет нас лейтенант, налегая на лопату. Мы хороним чужих и наших в одной могиле. — Всё-таки лучше бы мы их застрелили, так было бы лучше, — шипел Робер, ему подобная адская выходка не понравилась. По нам начинает бить артиллерия и мы отходим к больнице. Вечером я собираю остатки своих ребят. — Помолимся паны? — спрашиваю я, прикладывая перевязанную руку ко лбу. Мои мальчишки смотрят на меня, как на сумасшедшего. Наверное я так же смотрел в прошлом на всех кто верил. Особенно во время молебнов перед отправкой на фронт. Тогда мы воевали против Верлинцев. Нынче за них, за чужую веру и чужого императора. — Помолимся! — выходит вперёд Йоким, на нём новенький серый френч, он стянул его с Гопского офицера. От отделения в десять человек осталось пять. Больше нет сержанта и тех мальчишек из-под Нравека. Родина на чужбине кусками погибает у меня на глазах. Тлеет в Констанском котле цвет Лузитанской нации. Мы встаём на колени и начинаем молится. Мой ещё шталаговский молитвослов ходит по рукам. Я уже знаю все молитвы наизусть. Все эти три с половиной чёртовы компании. Правильно писали учёные мужи — «У кого нет дома своего, тот идёт рушить чужой». Опять же парадокс, но как оказалось что бездомными стали целые нации и народы? Утром оказывается, что в отделении народу ещё меньше. Владек Першин, молокосос, смотрит на меня, беспомощно болтая сломанной кистью. — Ночью камень упал! — рапортует он. Я отлично знаю этот камень, он сидит рядом с Владеком, это его земляк Феликс, у него никого не осталось после войны, а Владека ждут родители и невеста. Все видели её на фотографии, которую Першин носит под сердцем и вытаскивает только перед сном. Я провожаю Владека до санчасти. Там его перевяжут и поставят в очередь на эвакуацию. Со сломанной рукой не повоюешь. Я даже рад за него. Нет честно. Если дома кто ждёт, лучше остаться инвалидом чем умереть. Мне же почти всё равно. С каждым днём для всех наших всё очевиднее стало что нам конец. Петля сужается на шее нашей армии. И чем явнее это становилось, тем чаще из роты выбывали с ранениями и болезнями. «А прикрывать отступление кто будет?» — орал на солдат лейтенант, он знал что половина случаев — это членовредительство чистой воды, за что по законом военного времени один исход — расстрел. Но у нас в командовании роты остались одни интеллигенты, то есть я и лейтенант. Как исчезли остальные не было секретом. Прапорщик Робер на моих глазах в темноте ночи выстрелил себе в ногу через буханку хлеба, это называется самопал. Его унесли в лазарет и я уверен он первым же авиалайнером отправился за линию фронта. Уж больно скользким был этот гуманный прапорщик, этот мясник в отставке. Оба старшины не нашли ничего лучше, чем продырявить себе ладони штыками. С первого раза не прошло. Эти идиоты не смогли перерезать артерии. «Перевязка и в бой» — так выразился доктор военного времени. На следующее утро мы обнаружили одного с переломленным позвоночником, а второго с сломанной челюстью. Тоже в лазарет, тоже за линию фронта. Сержанты же выбыли ещё проще, отравившись палёным самогоном, который им продал прятавшийся в подвалах джуд. От нашей роты из ста зелёных юнцов в итоге осталось едва шестьдесят. Командование генерала Алисы смилостивилось и перевело нас с передка к аэропорту. Мне ничего не оставалось как целыми днями следить как взлетают и уносятся в даль громадины цепелинов и авиалайнеров. Они делали до двадцати рейсов в день. Из сорока тысяч солдат как минимум десять были верлинцами, а их император терять не хотел. В итоге интербригады и полки должны были сдохнуть на земле, пока представители титульной нации удирают. Нашу роту не пересобрали, оставив как есть. Большую часть времени мы теперь помогали грузить раненных на борт самолётов и так грустно было каждый раз смотреть в след улетающей на свободе громадине. В голове билась мысль «А ведь ты мог бы быть там!», холодный расчёт одёргивал — «Ради чего? Вернее кого?» Через неделю когда город почти весь был занят врагом, а нам остались жалкие полторы улицы и аэропорт, я понял что всё кончено. От шестидесяти человек осталось сорок, самых верных и смелых. Тех кого никто не ждал. Остальные же успели запрыгнуть в самолёт судьбы предварительно нажравшись стекла или вспоров себе живот. Генерал Алиса, убедившись что в городе остались только интербригады и добровольческие легионы, махнула крылом аэролайнера и улетела, оставив командование остатками войск, а это как минимум две тысячи бойцов лузитанскому полковнику Мартину Вульпису. О представляю, как он ругался когда понял, что его бросили. Вода и еда кончились быстро. Воздушный коридор был закрыт. Гопланцы привезли в Констанцу зенитки. Хотя даже через всё это пробивались слухи что Франц Иосиф уже у столицы Гопландии и что вот-вот будет подписана капитуляция. Но нет ничего не было, только бесконечные бои и прятки в подвалах. Мы с Йокимым остались одни из отделения. Нашим последним пристанищем стал миленький домик у аэропорта, да крышу снесло, а в гостиной царил тарарам, но у зато у нас были дрова и немного еды. — Пан старшина, а почему Вы не бежали? — тихо спросил он однажды вечером, после того как мы в очередной раз отбили атаку вражеского отделения. У нас в окне был пулемёт и куча патронов. — Куда? — иронично спросил я и добавил: — Меня больше интересует какого чёрта ты то себе дыру в ноге не сделал, или что-нибудь в задницу не затолкал, для запора? Йоким, повесив голову, поднял на меня свои идиотские глаза и прошептал: — Я не хотел бросать Вас, пан старшина! Я чуть не захохотал, но вовремя сдержался. Пока враги не знали нашей новой позиции, мы были в безопасности. Медленно повернув к нему голову я понял что он не шутит. Что он по мальчишечьи серьёзен. Будь проклят тот ублюдок, который придумал, что двадцатилетние молокососы могут попасть на фронт! — Тогда я тоже остался, потому что не хотел тебя бросать! — наконец парировал я, потрепав его за плечо. Он зарделся и отвернулся. В эту минуту вблизи нас шёлкнул затвор винтовки. Я быстро припал к пулемёту и пустил в сторону звука две звонкие очереди, но было уже поздно, две гранаты влетели в окно. Одну я успел отбросить обратно. Вторая угрожающе завертелась в углу. Йоким с громким криком бросился туда. В глазах потемнело, перед глазами стояла лишь грязная тощая спина паренька, закрывшего меня своим телом. Секунда и я отбросил его оттуда, хлопок взрыва и страшная боль. …Очнувшись в лазарете, я понял что больше никогда не возьму в руки оружие. Правая рука была ампутирована по локоть. Ну что же теперь креститься придётся левой, но больше всего меня интересовало где Йоким. Ответ на это нашёлся быстро, на соседней койке лежал он. Бледный с перевязанными глазами. — Его ослепило осколками от гранаты, он Вас еле притащил в аэропорт. Повезло Вам что воздушный коридор вновь возобновили! — грустно улыбался доктор. — Это интересно откуда такое чудо? — поинтересовался я, пытаясь левой листать молитвослов. — А Вы не слышали? Война кончилась! Франц Иосиф вошёл в Бухарну, вот и было приказано вывезти раненных из Констанцы! Всех окруженцев наградят! — радостно проговорил доктор. Эта новость не вызвала у меня воодушевления. Даже если мне вручат медали, возвращаться мне некуда. «Лучше бы меня убили!» — было подумал я но в эту минуту посмотрел в сторону Йокима. «Дурья твоя башка! Чтобы тогда с ним было?». На ум тут же пришли строки, которые я незамедлительно кривыми каракулями записал на чистом обороте молитвослова: В окружении Нет снабжения Нет решения В окружении Поражение Ад сражения Уничтожение Гибнет армия Гибнет солдат Валькирий ария Разбит отряд Погиб за Родину Не за свою Попал в болотину Не увижу семью Цена предательства В законодательстве Военного времени Смерть без сомнения.