jeder stirbt fur sich allein

Леон не сразу понял, почему восход настолько яркий и красивый. Только густое облако тёмно-серого дыма, затянувшего небо, привело к осознанию: на город сбросили бомбу. — Интересно, насколько это действенный способ решить проблему, — пробормотала Клэр. — Было бы иронично, если бы они убили выживших, но монстров оставили невредимыми, — криво улыбнулся Кеннеди, с тоской подумав о недопитой бутылке виски, оставшейся на прикроватной тумбочке в отеле. — Надеюсь, твое пессимистичное предположение не сбудется, — Редфилд посмотрела на него с неодобрением. — Вряд ли. Наше правительство знает, что делает, — с напускной беспечностью отмахнулся Леон. — Чем займёшься дальше? — Продолжу искать брата, — Клэр пожала плечами. — Почему-то мне кажется, что он сможет объяснить происходящее. По её лицу Кеннеди понял, что с ребёнком погибших амбрелловских учёных придётся остаться именно ему. Не то чтобы его радовала подобная перспектива, но он сам собирался добраться до безопасного места, а путешествие Клэр таковым точно не будет. — Я постараюсь найти для неё хороших опекунов, — вполголоса сообщил Леон, покосившись на Шерри, наблюдающую за муравьями рядом с дорогой. — Скорее всего, за нами следят, и её у тебя заберут, — Редфилд обхватила себя за плечи, спасаясь от утреннего сквозняка. — До этого момента постарайся оберегать Шерри. Мне очень жаль, что я не могу остаться с вами. — Я всё понимаю, Клэр, не стоит извиняться, — Леон облизнул пересохшие губы. Теперь его желания сократились до глотка ледяной воды и автобуса, который увёз бы их всех подальше отсюда. Голова была пуста, как пыльное шоссе, казавшееся бесконечным. Первая стадия, шок, постепенно переходила в следующую. И Леону очень не хотелось двигаться дальше по отлично известному ему алгоритму. *** У него было вполне счастливое детство до определённого момента (по крайней мере, так ему казалось). Родители его любили, хоть и пропадали на работе целыми днями. Отец Леона был сухощавым, высоким и нервным мужчиной, Кеннеди отчётливо помнил его измученную улыбку и складки на белой рубашке. Мать — строгая, но справедливая, редко проявляющая нежность, впрочем, этого хватало. Родители обычно редко ссорились, но однажды всё изменилось: одним вечером Леон услышал, как мама с отчаянием крикнула отцу «Как тебе вообще могло прийти в голову с ними связаться! Ты всех нас подставил под удар!». А он ответил еле слышно: «Я хотел как лучше». После скандала семейные обеды проходили в гробовой тишине. Что-то происходило, о чем родители не удосужились ему сообщить, видимо, считая недостаточно взрослым. В свои десять Леон понимал многие вещи и несколько обижался на утаивание правды. Попытки поговорить заканчивались ничем. Таким образом его пытались уберечь, надеясь, что если он не будет знать опасную информацию, то его не выберут в качестве цели. Проснувшись ночью от выстрелов, Леон вылез в окно в одной пижаме, надеясь спрятаться в соседском саду. Сердце билось испуганной птицей в грудной клетке, было нечем дышать, руки стали липкими от пота. — Где чертов ребёнок?! — крикнул кто-то из преследователей, и Леон похолодел, осознав, что его укрытие в кустах вовсе не надёжное. — В доме нигде нет. — Сбежал через окно, паршивец, — ответил ему другой, пока Леон полз на животе к собачьей будке. Майор, соседский пёс, надрывно лаял и рвался с цепи. Заметив знакомого человека, он ненадолго приумолк и завилял хвостом. Расценив это как приглашение, Кеннеди спрятался в будке, надеясь, что пронесёт. — Заткнись, тупая псина, — выстрелы раздались совсем рядом. До боли впившись ногтями в ладони, Леон беззвучно плакал. Они убили его родителей, они убили собаку, теперь его черёд. Почему это происходит именно с ним? Единственный вопрос, который получилось сформулировать. Впрочем, теперь это неважно. Ещё пару секунд, и пули пробьют его голову или грудь, оставив лежать здесь навсегда. Вдруг раздались ещё выстрелы, удивлённые возгласы, затем вой полицейских сирен. Затем через дыру в будке Леон увидел приближающиеся ноги. — Вылезай, парень. Они больше никому не причинят вреда. Голос был спокойный и приятный. Помедлив немного, Кеннеди выбрался наружу. Два трупа с простреленными лбами лежали чуть поодаль, на них Леон старался не смотреть. Усатый широкоплечий полицейский протянул ему руку: — Пойдём, тебя надо показать медикам. — Спасибо, сэр, — еле слышно произнёс Леон, на негнущихся ногах следуя за своим спасителем. Жизнь превратилась в пылающие руины, однако именно тогда он понял: его цель — помогать людям. Так же, как офицер Морган, бывший не на дежурстве, но приехавший на вызов. Что было потом? Леон учился жить заново. На долгое время он лишился способности испытывать хоть какие-то положительные эмоции. Ему поставили клиническую депрессию, протаскав по куче специалистов, и отправили на программу реабилитации. Да, его крайне раздражала необходимость работать в группе, он ненавидел пить разнообразные лекарства, он пытался избегать сеансов психотерапевта. Однако всё было не зря: со временем он начал забывать ту кошмарную ночь, окунулся с головой в учёбу и заимел хорошую репутацию среди преподавателей. Он упорно шёл к своей мечте, идеально пройдя вступительные экзамены в полицейскую академию, в глубине души надеясь, что наставник им гордится. Окончив академию с отличием, Леон с нетерпением ждал первого рабочего дня, думая, что ничто не сможет его омрачить. Ошибся: Мэри, его девушка, заявила, что отношения на расстоянии её совершенно не устраивают, хотя парой дней ранее она говорила, что готова на любые неудобства, связанные с работой Леона. — Удачной личной жизни с трупами в горах Арклей, — бросила она напоследок и хлопнула дверью. Кеннеди сел на кровать, тупо уставившись на разложенные стопками вещи. «Да что ж со мной, черт подери, не так», подумал он. Купив бутылку виски, он спрятал её в рюкзак и отправился в промежуточный пункт между городом, где он вырос, и Раккун-сити. Перекинувшись парой слов с женщиной на ресепшене мотеля, Леон поднялся в номер, устроился на широком подоконнике и отпил щедрый глоток алкоголя. Он давно не напивался, поскольку лекарства не позволяли, но теперь ему было всё равно. Радость от приёма на службу куда-то подевалась, осталась только вязкая, прилипчивая тоска. Фонари светили слепящим холодным светом, и Леон уполз в постель, накрывшись с головой и свернувшись клубком. Ясное дело, взрослые люди так себя не ведут, а что ещё делать? Быть брошенным не так уж легко, между прочим. Глотнув еще янтарной обжигающей жидкости, Кеннеди провалился в тревожный сон, полный беготни, дыма и грохота выстрелов. Впервые за несколько лет ему приснились убийцы родителей. Плохой знак. Немудрено, что Леон проспал автобус до Раккун-сити. Мучаясь от жуткого похмелья, он договорился об аренде машины и выехал спустя три часа. Он безбожно опаздывал. Не лучший способ знакомства с коллективом, но он обязательно что-нибудь придумал бы. Он умеет быть обаятельным. Тоже последствие посттравматического расстройства, кстати, как сказал психотерапевт. «Стремление всем понравиться не назовешь здоровым, мистер Кеннеди». Не поспоришь. Ещё не назовешь здоровым панические атаки от громких звуков и месяцы молчания. И невозможность встать, одеться, почистить зубы, улыбнуться в ответ на шутку, выйти прогуляться. Надежда на нормальную жизнь разбилась вдребезги, ещё когда Леон наткнулся на живого мертвеца на заправке. Он, конечно же, не сразу понял. Пытался остановить голосом пошатывающегося мужчину с забрызганным кровью лицом, как это принято по протоколу. Затем выстрелил. Раз, второй. Потому что мужчина не последовало, только шатался сильнее и рычал, подходя ближе. На третий выстрел упал с глухим звуком. Считать ли это за убийство человека или это существо не было человеком? На улице их было полно. Искажённые смертельным голодом лица, сведённые предсмертной судорогой пальцы, мутные глаза без капли разумности. И чем ближе они с Клэр подъезжали к городу, тем больше их становилось. Мёртвые, мёртвые, мёртвые, живые, но поражённые вирусом, снова мёртвые — они мельтешили жутким облаком, когда Леон закрывал глаза. Он чувствовал, как Шерри сжимает его руку, сидя рядом на продавленном обшарпанном кресле, и видел в ней себя. Мафия, зомби, какая разница — всё сплошная травма, меняющая тебя необратимо. Когда Шерри забрали, Леон снова оказался в полнейшем одиночестве, если не считать пары камер и жучков. Он находился в странной апатии, иногда перемежающейся приступами иррационального ужаса. Для него обыденным стало видеть на улице вместо обычных людей гниющих заживо существ и давить на заживающую рану от пули, чтобы вернуться в реальный мир. Боль отрезвляла лучше всего. Вернулись пробуждения с криками и в ледяном поту по несколько раз за ночь. Страшнее всего были не зомби и даже не лизуны, а громкий топот, отдававший во всё тело. Ощущение удушья и холодных пальцев на горле… Да, Тиран оставил ему кучу «приятных» сувениров. Почему-то во снах пистолет всегда давал осечку, и амбрелловская тварь насмешливо улыбалась, наблюдая за попытками Леона защититься. Леона засасывала трясина, полная запаха гари вперемешку с горящей плотью, рычания и клекота, белых халатов в брызгах крови и неонового свечения подземной лаборатории. Будто бесконечный кошмар, от которого не можешь проснуться. Неоднократно ложился в руку ледяной тяжестью пистолет, тянулся к виску, но спусковой крючок почему-то не поддавался. — Тебя никто не спасёт, — говорил своему отражению Леон, точнее, жалкому, осунувшемуся его подобию. Залегшие под глазами тени и вовсе придавали ему потусторонний вид. Чем не зомби? Хотя в последнее время Кеннеди даже голода не испытывал. Он ждал. Чего — непонятно. Видимо, чуда, или остановки сердца, на крайний случай. Стук в дверь раздался как гром посреди ясного неба. — Мистер Кеннеди, вы, как участник событий в Раккун-сити, приглашены пройти программу реабилитации и обучения. — Обучения на кого? — Леон, стоящий перед гостем в трусах и майке-алкоголичке, озадаченно нахмурился. — На спецагента, мистер Кеннеди. Ваш опыт незаменим, — прозвучало вполне серьёзно. Может быть, новая цель найдена? Стоит попытаться. — Минуту, я соберу вещи и… Оденусь, — пробормотал Леон. Трясущимися руками сгребая со стола лежащие в беспорядке документы, обрывки бумаги с номерами, газетные заметки, он глупо улыбался. Карьера полицейского не задалась, но разве нет иных путей, чтобы защищать тех, кто в этом нуждается? Кажется, тот суровый парень в костюме-тройке знает, что делать.