На поле зацвели ромашки

В облаках теперь летаешь, Смотришь с неба на меня, И победы посылаешь, стоя за спиной всегда.

Flashback

Было очень сложно вернуться к обычной жизни после случившегося. Я долго заставляла себя сначала просто встать с кровати, потом начать завтракать, выходить на улицу. Я не появлялась в социальных сетях, не отвечала на бесчисленные звонки. Даже разговаривать с родными, казалось для меня адом. В один из очередных серых дней, когда я отчаянно прожигала взглядом тонкое, золотое кольцо, в комнату зашла мама. Без стука, что было крайне не свойственно ей. — Вставай. Я не понимала куда и зачем, но почему-то решила послушаться. Я встала на ноги, и развернулась к ней лицом, замечая в ее руках свою спортивную сумку. Мои глаза в ужасе распахиваются и я отхожу от нее подальше, боясь допустить даже мысль, пойти в «Хрустальный» без Саши. — Анют, я понимаю, что тебе тяжело. Мне даже представить сложно, какую боль ты сейчас испытываешь, но она вряд ли бы хотела, чтобы ты заперлась у себя в комнате и плакала днями и ночами. Тебя все там ждут. Они за один день лишились и Сашки и тебя. Не будь эгоисткой, им тоже сложно. В этом-то вся проблема. Я хотела быть эгоисткой. Я не хотела допускать мысль, что кому-то могло бы быть так же плохо как и мне. Хотя боль от потери подруги, наверняка не такая острая, как боль от потери любви всей жизни. Я не боялась громких слов. Я точно знала, что Саша была моей первой и единственной любовью. С ней у нас все было впервые. И я не хотела даже допускать мысль, что всему этому пришел конец. — Ее там не будет. Без нее все это не имеет смысла. Жизнь без нее не имеет смысла. Мой хриплый голос казался неродным. Однако, я так мало говорила и много плакала, что это вполне закономерно. Я подняла глаза на маму, у которой из глаз текли горькие слезы. И вдруг меня пробило осознание. Я действительно эгоистка. Я заставляю плакать своих родителей, беспокоится о себе, хотя жива и здорова. Меня резко накрывает осознание. Я заперлась в себе, потеряв любовь своей жизни, но какого было родителям Саши? Людям, которые в один миг лишились присутствия дочери в их доме. Я обрекаю свою семью на такие же муки, находясь на расстоянии вытянутой руки. Сумка кажется тяжелей чем обычно, но я упрямо вешаю ее себя на плечо, видя счастливый взгляд мамы. Я дарю ей слабую улыбку в ответ и выхожу из комнаты спускаясь вниз. Папа уже стоит там, вертя в руках ключи от машины. Как будто у него не было сомнений, что я спущусь. — Ну что, готова, чемпионка? Я лишь кивнула головой, выходя из дома. Что ж, ты обещала всегда стоять за моей спиной. Пришло время проверить, сдержишь ли ты свое слово.

***

«Хрустальный» встретил меня оглушающей тишиной. По коридорам не носились дети, в раздевалках не слышно было смеха, а персонал, кажется растворился в кабинетах. Я не была тут всего неделю, но казалось, что прошла вечность. Я толкаю дверь раздевалки и привлекаю к себе внимание всех девушек, находившихся внутри. Они выглядят поникшими и уставшими, а при виде меня молча подходят и обнимают. Без слов. В тот момент, я благодарна им как никогда. Я подхожу к своему месту и бросаю короткий взгляд на скамейку напротив. Твоя салфетница лежит на том же месте, где ты оставила ее после тренировки неделю назад. Я замираю, все еще не готовая принимать реальность происходящего. Не готовая к тренировкам и выступлениям без тебя. Я ни с чем не готова справляться в одиночку. Видимо я пялюсь на эту собаку слишком долго, потому что ко мне подходит Камила и успокаивающе сжимает плечо. — Мы ничего не трогали. Подумали, что ты сама захочешь. Или вообще можем оставить все как есть. Правда была в том, что я не хотела ничего из предложенных вариантов. Я не хотела ничего убирать, но и оставлять этот идеальный порядок, который Саша наводила на своем месте только перед выходными вгонял меня практически в истерику. Я просто хотела, чтобы Саша снова раскидала вещи по всей раздевалке, и потом долго бегала в поисках резинки или чехлов от коньков. На глазах снова слезы. Я вытираю их рукавом кофты и принимаюсь переодеваться на лед. Все-таки, какое бы настроение у меня не было, я должна продолжать работать. Возможно, это поможет мне справиться с тем состоянием, в котором я оказалась. На удивление, даже Тутберидзе заметно изменилась после случившегося. Она уже не кричала так громко, не придиралась так сильно и, кажется даже плакала, когда я катала свою программу. Кстати о программе. — Этери Георгиевна, я хочу вернуть «Ave Maria» на показательные. Она ничего не спрашивает и не возражает. Просто кивает головой, и когда я уже собираюсь отъехать, тихо шепчет. — Ты хорошо справляешься. У меня непроизвольно вырывается смешок. Что не скрывается от внимательных глаз тренера. Мне кажется, она начинает понимать, что сказала какую-то глупость. Но винить ее за это нельзя. Я старалась максимально не показывать чувства, которые испытывала в тот момент. Я закрылась. И открыть меня вновь, мог только один человек.

***

Я выигрывала старт за стартом в этом сезоне. Я работала на износ на тренировках, чтобы взобраться на вершину пьедестала. И все это только ради того, чтобы прокатать «Ave Maria» и почувствовать тебя, поговорить с тобой. Возможно я сходила с ума, но каждый раз, когда в темноте арены, под сопровождением софитов и пронзительной музыки я воплощала на льду ангельский образ, я слышала твой голос и чувствовала тебя рядом. В моем номере появилось чуть больше остановок, я делала сильные акценты на движения рук, будто касаясь твоего лица. Могу поклясться, я чувствовала твое дыхание на коже, и твой запах в воздухе. Ты действительно всегда была рядом со мной. Поднималась на первые места различных чемпионатов, падала, разбивая колени, на тренировках. Ты являлась ко мне во снах, мы сидели на пледе, на нашем поле и гадали на ромашках. И каждая наша ромашка, всегда любила.