Уважительная причина

      Этот длинный день всегда начинался одинаково в одном неспешном ритме. И длился ровно столько, чтобы в следующий раз еще больше надеяться, что произойдет любое бедствие для отмены всех планов. Хуже, что подобных дней в неделю было пять, и ни один не лучше предыдущего.       Рейх скучающе зевнул, чем вызвал такую же реакцию у идущего рядом СССР. Один маршрут по коридорам до главного зала позволял плестись до адской обители вместе. Тем более, они разделяли взгляды на это сборище выскочек.       С одной стороны хорошие возможности, порой разгорающиеся дебаты, но в целом лишь формальности и обсуждение одного и того же. Тем более их двоих не особо жаловали. Союз был здесь лишь как представитель социалистических стран, хотя упорно пытался уговорить Китай взять это обязательство. Рейх при обширном количестве знаний о некоторых личностях любил подливать бензин в споры. Но последнее время удовольствия не предоставлялось.       — В котором часу сегодня уходим? — из какой-то привычки или чтобы развеять молчание уточнил СССР. Иногда отпускали раньше, но никакими сведениями Союз не интересовался, ориентируясь на пунктуального Рейха.       — До одиннадцати пытаемся не уснуть от речей Британии, до часу выводим США из себя, обед, до трех озвучивание идиотских вопросов, до пяти решаем идиотские вопросы, — от одних перечислений немец потер занывшие виски.       — Мм, США сегодня будет?       — Даже не знаю к счастью или сожалению.       — Немного повеселимся, не так плохо, как обычно. Можем прийти сразу к одиннадцати, — СССР бесцеремонно поднял руку Рейха, успев изучить время на часах прежде чем ее дернули обратно. — Почти пол десятого. Где-то нужно полтора часа пошататься.       — Опаздывать неприлично.       — Мы не опаздываем. Вынужденно задерживаемся по уважительной причине, — пожал плечами Союз, останавливаясь на общем пути.       Рейх хихикнул, также затормозив. Он все еще помнил, как в первые дни СССР мог заявиться в середине или в конце собрания, прямолинейно рассказывая причину. В общем, она была одна. Он просто не хотел приходить. Рейха это раздражало, ведь место русского рядом с ним. Все неравнодушные почему-то автоматически решили, что немец всегда знает его местонахождение, поэтому уверенно спрашивали. Первое время, когда еще хотелось влиться в общество напыщенных интеллигентешек, Рейх отчитывал СССР за столь открытое неуважение, но однажды задержался сам. Прямо тогда, когда Союз пришел вовремя. В тот день Рейх и выдал свое «задержался по уважительной причине». После этого СССР использует лишь эту форму оправданий.       Сейчас мало кто сомневался, что где бы ни пропадал Союз, Рейх с ним.       Уже без особых раздумий Рейх кивнул. Его количество прогулов заметно увеличилось, стоило начать водиться с русским. Вообще изначально никто не мог представить себе, что они найдут общий язык; для потасовок и новых скандалов даже посадили рядом. А теперь две язвы объединились. И на сей раз другие опасались нарываться, зная, что у одного было влияние и жесткость лидера, а у второго острый ум и еще острее язык.       Почти самые молодые государства, раздражающие одним своим видом зазнавшихся стариков.       Может в этом и заключалась главная причина, почему им суждено было спеться. Молоды и полны энергии. Доля озорства и горящие юношескими амбициями глаза. А еще не растраченная романтика.       — Я плохо на тебя влияю, — СССР довольно пропел.       Это даже льстило, что Рейх иногда выключал своего внутреннего кронпринца. Его растили таким правильным, тактичным и вежливым, нежили и баловали. Казалось, с таким уходом из бутона должен распуститься хрупкий лотос. А получился требовательная роза. И вместо бутона — тоже шипы. Но так было интереснее, таким Рейх и нравился.       Его почему-то хотелось баловать. Сводить в сад или кафе, угостить кренделем, уговорить выбраться на улицу из окна, чтобы крепко держался за него для безопасности, прятаться за деревьями, прижимая к себе, как нечто дорогое.       — Если прямо сейчас развернемся обратно, то кто-то заметит, — довольно логично рассудил Рейх, оглядываясь по сторонам.       — Да и что? Кому есть дело до того, где мы? — Союз не видел проблемы просто сообщить, что их не будет, потому что хочется сходить в городе покормить голубей и попить пива, но если Рейху столь важна секретность… — Хотя, так даже интереснее. План: быть незамеченными до одиннадцати. Никем.       Не успел Рейх спросить, не собирается ли СССР в таком случае (как обычно) выйти из окна, чтобы ни на кого не наткнуться, так ему показали надуманный за минуту план. Малая кладовка, конечно, не самое приятное место для того, чтобы отсидеться. Да и размером едва ли на одного человека, так еще и уставлена вещами. Немец мыслями художника очень красочно представляет, как близко им придется находиться, самому же дышать в самую шею. Под ребрами сладостно тянет оказаться там случайно, будто они вынуждены делить этот квадратный метр.       — С ума сошел? Мы здесь не поместимся.       — Лезь-лезь, — лучшим вариантом СССР было усадить более легкого немца на коробки, а в единственное свободное место встать самому. — Вот, вместились.       — Здесь жутко неудобно, — Рейх был не слишком доволен, что представления сбылись немного иначе.       — Уж извините, что не успел заказать для вашего высочества люкс.       СССР закатил глаза, хлопнув дверью. Сразу и без того темная каморка погрузилась в мрак. В тишине различалось дыхание и каждое малое шуршание от движений. От неудобств даже не поспишь, а разговаривать с утра не доставало сил. Но находиться так долго в беззвучной тесноте намного лучше, чем выслушивать старых маразматиков.       — Романтично, — хмыкнул СССР, укладывая руки и голову на чужие колени, чем вызвал шипение от их обладателя.       — Нашел время!       Этот ластящийся жест Рейх прекрасно знал. Просящий ласки и заботы от того, кто мог выразить ее лишь в грубой форме. Он редко позволял занимать свои колени, и выполнял просьбу только для того, чтобы его освободили и позволили уйти. Сейчас они и не спешат никуда, но рука сама тянется. Ласково перебирает пряди волос, от темноты на ощупь гладит ближе к щеке, одну из прядок заправляет за ушко, от чего слышен довольный вздох. Очень отчетливо здесь слышался каждый звук. СССР ловит чужую холодную мягкую ладонь, оставляя в центре нее поцелуй, так благодаря за все чувства, что вызывает в нем одна кисть. От стенок отскакивает тихое «Ах».       Сложно тогда представить, какие чувства вызывает сам Рейх.       — Нас услышат, — Рейх не убирает руку, оставляя в плену, пока выцеловывают каждую подушечку пальцев.       — Будешь тише и не услышат.       СССР, собственно, ни на что не рассчитывал. Так, поиграться, а потом поговорить о погоде, предложить снова побегать в любой день под дождем. Искренне в эгоистичных целях после сия действа. Отогревать продрогшего немца, пить с ним горячий травяной чай, слышать упреки о последствиях тяжелой простуды. И если бы Рейху это все не нравилось также сильно, он бы не соглашался. Еще специально надевал такую легкую рубашку, ткань которой от воды липнет к каждому сантиметру тела.       Когда они бегут от одной крыши к другой, то Рейх наконец живой. Не то чтобы обычно он мертв. Но он небрежно оглаживает мокрые волосы назад, не беспокоясь об их виде и потраченных часов на укладку, уверенно ступает в лужу в лакированных ботинках, будто может ходить по воде, а еще бросается СССР на шею и целует страстно, что отступает холод и в душе разгорается пожар.       — Я всегда довольно сдержан, в отличие от некоторых, — Рейх обиженно забирает руку.       — А с тобой по-другому не получается. Хорошо, что сейчас не вижу твой очаровательный лик, — СССР сам посмеялся от высокопарных слов, которые сказал.       Не видно, зато все чудесно слышно, и в груди у немца теплеет от чужого смеха. Он звучал довольно часто рядом с Рейхом, заставив к себе привязаться и желать вызвать.       — Здесь должен быть свет, — Рейх пробует нащупать выключатель на стене над ним или рядом, а потом тянет руку вниз, внезапно щелкая по попавшейся кнопке.       От лампочки исходит теплый слабый свет, но даже к нему приходится привыкать глазами. Рейх пару раз моргает, а его колени наконец не чувствуют тяжести, когда с них приподнимаются.       — Ох, а теперь вижу.       Союз улыбается по-озорному, потягиваясь вперед с наилучшими намерениями. Отодвинуться к самой стене Рейха не спасло, да и бегство бессильно.       — СССР!       Поцелуй выходит формальным, немного сухим, чтобы держать себя в руках. Рейх скорее отсчитывает время и следит за собой, за Союзом, да и за всем вокруг, но никак не погружен в процесс. Союз не совсем довольным выпрямляется, как-то растерявшись от такого.       — Что-то не так?       У них бывали ленивые незначительные поцелуи, быстрые, иногда рискованные, когда очень хотелось, но вокруг было слишком много наблюдавших. Но чтобы совсем безынициативных — никогда. СССР кольнула безысходность и непонимание, чем он заслужил это наказание.       — Здесь нельзя, — Рейх шептал, уводя взгляд.       СССР, честно, иногда совсем не понимал, что в голове у его любовника. На глазах у всех нельзя, теперь за закрытыми дверьми тоже нельзя. Так когда же им целоваться? Он хотел было уточнить, что мешает им, но с опозданием понимание приходит, чего так опасался Рейх.       — Да я ни о чем подобном и не думал, — Союз хотел бы возмутиться на необоснованные обвинения, но Рейх краснел просто чудесно. — За дверью может кто-то ходить, да и не очень удобно. А тебе нужна кровать, пять подушек, бриз из окна, на столике вино, чтоб луна в третьей фазе, планеты в созвездии водолея… все понимаю. Но зажать один поцелуй!       — Чшш, — Рейх накрыл его рот ладонью, вздрагивая от легкого укуса, затем ее не дали забрать, продолжая расцеловывать. — Знаю я твой «один поцелуй».       — Знаешь?       — Да. Сначала действительно кажется, будто один. А потом так затягивающе, что не хочется отпускать. И в конце концов их намного больше, чем один. Мне же жалко, если мы остановимся.       — Хмф, — СССР улыбается, пытаясь не выдать этим, что польщен откровениями. Да и веселят они его.       — Правда ничего не хотел?       В голосе Рейха еле уловимо проскальзывает печаль и предвкушение. СССР их ловит с первых нот, на этот раз пододвигая Рейха ближе к краю и к себе. В голове не укладывалось, что Рейх жаждал чего-то подобного.       — Ты выглядишь так, будто только и мечтал раньше о том, чтобы тебя взяли в таком месте.       — Ничего подобного! — Рейх вспыхивает и ненавидит себя за то, что решил включить свет. — Как ты можешь говорить столь бесстыдные вещи. За дверью могут быть посторонние.       Слова Рейха совсем рознились с тем, как он льнул и обвивал ногами талию. Контраст согласия и наигранного возмущения обжигали. И уж лучше так, чем Рейх бы просил о подобном напрямую. Им хватало оставаться друг у друга на ночь, в выходные не желая выползать из кровати до обеда, а с нынешним знанием они бы облюбовали каждый удобный угол.       — Мм, значит они позавидуют нам, — СССР только гладит талию сквозь слои одежды. — Не знал, что ты лелеял мысль зажиматься по кладовкам. Придется быть очень тихим, понимаешь? А я ведь постараюсь сорвать тебя на хрип.       Разговорами можно было заставить Рейха делать что угодно, он просто прекрасно мог представить, обрисовать и украсить все, что ему нашептывал СССР. В горле застыл комок, не позволяющий вдохнуть разгоряченный воздух. Хотелось просить, ломая собственную гордость, но неясно, как заткнуть себе рот. Даже если немец будет умолять о кляпе, прямо сейчас ему ни за что не разрешат такую поблажку. Тем временем СССР продолжил испытывать его нервы:       — Если кто-то услышит и решит открыть дверь, — СССР намеренно отодвинул щеколду, у Рейха окончательно перехватило дыхание. — Как же нам тогда быть? В какую сказку они поверят?       — Совсем неуважительная причина, — томно прохрипел Рейх, опустив голову. Внутри все содрогалось от мысли быть замеченными. Страшно и немыслимо. По спине бежали мурашки от необоснованного, но такого заманчивого риска.       — Ты не прав, — Союз придвинул Рейха вплотную, еще немного и тот просто упадет с этих коробок прямо к нему в руки. — Нет причины важнее, чем ты.       Рейх выглядит так, что трудно ждать. Раскрасневшийся, с полурасстегнутым верхом и шумным дыханием. Рейх создан, чтобы с него писали картины, но такую откровенную СССР никому не разрешит увидеть и запечатлеть. Она останется вечным воспоминанием в сознании.       — СССР.       Голос звучит по-родному, хоть Рейх не отказывается от официальной формы имени. Самые близкие или наглые позволяли себе звать его Союз, но Рейх обращался излишне уважительно. Но нет привычной строгости и официальности. После обращения из любимых уст СССР мог сделать все, о чем его попросят после.       — Да? — да и еще раз да, на все слова немца. Может за тысячу да однажды он скажет в ответ в важнейший момент.       — Один поцелуй.       СССР выглядит озадаченным, а Рейх ждущим, что он поймет.       И раз один, то как последний. СССР очень пытается убедить себя, что это последний, жадно целуя, но сознание упрямо твердит, что таких будет еще сотня, и Союз не допустит, чтобы когда-то случился последний. Рейх наконец не занят иными мыслями, отдавая свое внимание и всего себя. Легкий укус жжет и растворяется во всей вложенной страсти. И Рейх не врал, когда на вдохе оба уже тянулись за вторым.       Стоило похвалить СССР за аккуратность, с которой он расстегивает множество пуговиц чужого пиджака, нежели чем предпочтительнее распахнуть его и заставить ателье биться в догадках, как могли оторваться абсолютно все. Под ним тонкая кофта, а дальше хлопковая рубашка. На собрания Рейх одевался в невозможное количество слоев одежды. И отчасти Союз понимал, что он скрывал, но в данный момент очень раздосадован, что добираться до белоснежной кожи так трудно.       — Ты ничего не замечаешь? — Рейх помогает спустить с себя и пиджак, и кофту, но упрямо перехватил чужую руку на рубашке.       — Ничего, кроме тебя.       Рейх фыркает, теперь уже нельзя проигнорировать бессердечную паузу в процессе. СССР осматривает его с ног до головы, чем не делает себе лучше. Те же стройные ноги, любимое лицо, уложенные волосы, рубашка не совсем того размера, что даже рукава скрывали кисти. И будь прокляты все рубашки, но эта была точно Союза, о чем он понимает только по отсутствию верхней пуговицы.       — Фу, как слащаво, Рейх, — передразнивает СССР, но душу будто облили карамелью.       Рейх не брал его одежду, чаще просто мирился с тем, что на него могли накинуть пальто. И СССР оставалось только представлять такие милые глупости, которые вызывали восторг разве что у парочек в кино. Теперь это так странно и приятно видеть, что намерение поскорее раздеть поутихло.       — И сколько я не досчитаюсь вещей в своём скромном гардеробе? — у Союза правда было не так много одежды, чтобы не заметить пропажу.       — Две рубашки, — Рейх расстегивает пуговицы, но не снимает. Между краями проглядывается нежная кожа с парой заживающих отметок.       — Две? Как же ты мне возместишь такой ущерб, — рука проворно пробирается под ткань, обжигая своим холодом грудную клетку, от которого Рейх роняет беспокойный вздох. — И почему две? Разве одной недостаточно?       — Одну носить, а вторая… в более личных целях.       Очередь СССР давиться воздухом. В голове невозможно уложить немца с такой развращенной стороны. И как Союз посмел упустить эту манящую черту, да и повод лишний раз поинтересоваться времяпровождением Рейха в одиночестве.       — Покажешь? — СССР больше утверждает, чем спрашивает.       С коробок приходится спуститься, точнее Рейха насильно с них стаскивают, поворачивая к себе спиной. Для удобства верхний корпус упирается в край коробок. Поза лишь сильнее прижимает их вместе, заставляя тесниться в том свободном пространстве, где стоят. Рейх поворачивает голову ровно в тот момент, когда его вновь целуют, отвлекающе, чтобы заняться ремнем и дать низу упасть на пол. Рейх имел полное право возмущаться, что его одного оставляют без одежды. Пощадили разве что рубашку.       — Покажи, как ты это делаешь, — Союз целует в висок, в шею, крадет тихий выдох с губ. Его рука тянет чужую ладонь, ведет самостоятельно. — Когда меня нет рядом. Какой одеколон в твоей голове?       — Жасмин, — шепчет Рейх, когда его собственные пальцы направляют к губам.       Он не сопротивляется, по руке скатывается нить слюны. В горле давно начало сушить, нужно постараться, чтобы собрать с языка достаточно влаги. И, честно, Рейх никогда этого не делал, но решает умолчать, чтобы не разрушить чужие фантазии. По памяти без опыта Рейх начинает с одного пальца, не понимая, почему так кружится голова и его трясет.       СССР нервно сглатывает, это намного соблазнительнее, чем можно представить. Здесь так неудобно смотреть. Он мог бы просто упросить немца ублажать себя на кровати, и наблюдать с кресла, получая не меньшее удовольствие, чем с непосредственным участием. Но, стоило признать, долго в стороне он бы не остался.       Рубашку Союз чуть спускает, оголяя острые плечи, которые сразу обдает теплым дыханием, а затем целует каждый старый укус. Напоминают об очень хороших вечерах. Не тронута оставалась лишь шея. СССР влажно целовал ее, надавливал зубами, срывая с губ Рейха тревожные вздохи. Они распаляли еще сильнее. Желание облюбовать и это место только возрастало, заиметь каждую часть Рейха без ограничений. Но немец всегда просит, сам неохотно просит не трогать. Прятать засосы на теле не так тяжело, как скрыть шею, придумывая больное горло и любовь к высоким воротникам. Но СССР совсем капельку хотелось этой шалости.       Он спускается к лопаткам, целуя в середину, а затем в каждую, будто там когда-то были крылья. Двумя руками СССР может обхватить его талию, про себя подметить, что угостить нужно не кренделем, а обедом из трех блюд. Хрупкий, нежный лотос, и раскрывается так только перед одним человеком.       У Рейха пальцы тонкие, но от трех он кусает губу до крови, а еще от смущения, страха, бесконечных поцелуев и сильных рук, сдавливающих по бокам до синяков. Во рту оседает железный привкус, но Рейх изо всех сил продолжает смыкать губы. Закрадывается ужас и предвкушение, как дальше он скорее всего потеряет рассудок, если чудом не лишится голоса. Громче быть нельзя.       — Не спеши, — над самым ухом оседает жаркий шепот, а Рейх уже не может это терпеть.       Пальцы покидают нутро от понимания, что достаточно, либо от тяготящего желания перестать оттягивать. И СССР легче не делает, когда только прижимается стояком, но не пытается войти, заполнить, поскорее дать забыть, где они. У Рейха ослабевают колени и он едва ложится животом на коробки, от чего держится стоя на одних носках. За талию его мягко тянут назад, как куклу, едва толкаясь головкой. Рейх мычит недовольно. Мало. Недостаточно, чтобы забыться.       — Ненасытный, — вздыхает Союз, щурясь на красные кончики ушей партнера перед ним.       Празднует, пока лица не видно. Хотелось бы слышать, как немец умоляет не смотреть на себя такого бесстыдного и раскрепощенного, ломающего взращенную мораль. Портить его — отдельный вид удовольствия. Однажды треснет маска приличия, СССР будет рад любить не только пунктуального, спокойного и серьезного Рейха, но и настоящего.       Рейх не сомневался, что однажды сможет доверить все свои стороны.       Хватка чуть усиливается, прежде чем Союз исполняет чужую прихоть, толкается на всю длину. Рейх зажимает рот, у него дрожат ноги, да и все тело. Болезненно приятно, он на грани, чтобы спутать боль и удовольствие. И от этого хорошо. Так хорошо, как не бывало в первый раз. А их первый раз был поразительно прекрасен и нежен, как сон. Рейх просто знает, что не хрустальный, и с ним не надо всегда нежно.       От тугости СССР не может пошевелиться, держась за последнюю каплю терпения, чтобы не принять это как должное, хотеть постоянно вот так, без смазок и презервативов, и все же осторожно, слушаясь требований чужого тела. Поэтому первое движение такое медленное, не щадящее обоих.       Дальше чуть увереннее, снова до конца. Голова немного идет кругом и темп сбивает дыхание у двоих, СССР гладит по внутренней стороне бедра, выше, но не касаясь паха. Второй рукой придерживает и направляет тело, каждый раз сильнее, по не до конца растянутым стенкам. Рейх не может двинуться сам и лишь покорно расставляет ноги шире. Где-то сознательно он истязает себя за пошлость, корит мыслями о чести, а потом с каждым толчком становится плевать на честь и целомудрие. В аду он их видел, сейчас он точно сдерживает стоны от блаженства.       Его заставляют поднять корпус и перестать опираться на коробки, под новым углом становится невыносимо. Рейху кажется, что если его отпустят, он рухнет. Тяжесть и жар скапливаются внизу живота, прерывистое дыхание громкое, ласкающее слух, для отрезвления немец кусает собственную ладонь, в уголках глаз невольно собрались слезы. От чувств, эмоций, от тепла кожа к коже, от прижимающих к себе рук. Ладони СССР мягко огибают спину и ложатся на живот, когда он делает очередной толчок и замирает. Желание немца кричать за весь процесс не было так сильно, как сейчас, чтобы он не останавливался и вытрахал душу, а может и довел до беспамятства, чтобы слышно стало с другого конца коридора.       СССР ведет рукой, будто вымеряя, Рейх может чувствовать лишь это, пальцы останавливаются несколько выше пупка и едва надавливают в одно место. Рейх не понимает, совершенно не понимает, что ему хотят сказать, когда даже слова вряд ли бы мог сейчас различить. Но телом чувствует лучше, острее, поэтому от осознания сгорает не только внутренне, но и внешне. Стыд просто приливает к лицу, он чувствует как оно пылает. Ему нарочно продолжают уточнять, насколько глубоко входит член. И от этого факта почему-то ужасно плохо и невероятно горячо.       Потерей бдительности пользуются, так нарочно смутив до ужаса. Темп сразу становится быстрым, наконец пугая тем, что голос в один момент может сорваться. Рейх чувствует, что на грани, когда его рывком прижимают к себе и накрывают рот ладонью.       Сердце сжимается, а под ребрами холодеет, когда в ушко тихо шипят, Рейх и сам слышит в обрушившейся тишине далекий глухой голос. Рейх от страха задыхается, в голове проносится самое страшное, но от того внизу только сильнее стягивает, словно идея быть замеченными распаляет с каждой секундой. И всеми нервами он ощущает, что у его партнера похожая ситуация. Голос становится отчетливее от приближения, несколько секунд ожидания кажутся страшной мукой. Ноги почти отказываются стоять, заставляя случайно двинуться из замершего состояния.       Рейх кусает чужую руку до боли сильно, чтобы не издать лишнего звука, когда кончает и дрожит от потери любых сил. Останутся следы, если еще не пошла кровь, СССР терпит, но не убирает, но сам мечтает заткнуть также и себя от несдержанности. Рейх сжимается страшно приятно, обрывая последнюю нить терпения, оргазм проходит до кончиков пальцев. Пробирающий ужас риска, страсть и пелена перед глазами, мысли мешаются, даже после пропавшего звука еще пару минут оба не могут прийти в себя. СССР убирает ладонь, влажную, Рейх сразу делает глубокий вдох, пробуя насытиться тем душным воздухом, витавшим вокруг.       Они целуются еще минуту, уже без слов. Тяжело выразить, что лежит на сердце, оно вскрывается незаметно и больше похоже на послевкусие, чем конкретное чувство. И без прямолинейности понятно, что собранию не место в сегодняшнем дне. Рейху помогают вернуть одежду на место, уже не так аккуратно и прилежно, но достаточно, чтобы вернуться в комнату. Хотя не успевает он сделать шаг, как его все же отрывают от пола, выбирая донести на руках. Такое уж точно никому смотреть не стоит, от чего немец бросает неодобрительный взгляд, но слезать не собирался.       — Я придумал, — проговорил хрипло СССР, несколько спешно вышагивая по коридору. — Тебе стало плохо и мы провели весь день в медпункте. Как тебе причина?       — Тогда мы должны пойти в медпункт, — Рейх уставше уложил голову на плечо. Версия требовала доработки.       — А что скажем?       — Поясница болит, сплю плохо. Иногда ходить трудно.       — Тебе тогда пропишут быть подальше от меня, — Союз нахмурился, стало ощутимо, как ему уже не нравился этот вариант.       — Я думаю, что сейчас мне прописана горячая ванна, массаж и чай.       — С ромашкой?       — С ромашкой.       Рейх бесшумно вздохнул, уголки губ дернулись от мягкого поцелуя в лоб. Ну, он что-то придумает, если придется объясняться за их отсутствие, во всяком случае никто не станет уточнять, где они были.