hanging in the balance

      Стеклянная матовая дверь операционной отъехала в сторону, и тотчас в зал, слегка подпрыгнув, переезжая через порог, занеслась кушетка с изломанным окровавленным телом — почти что трупом — на ней. Бригада медиков во главе с Мори, который не доверил бы оперировать столь важного пациента кому-либо еще, выглядела суетливо, неспокойно. Одна за другой иглы входили под кожу Дазая, его одежда была наспех разрезана только что откинутыми на стол для инструментов ножницами, а затем Мори наконец-то взял в руки скальпель.       Политравма, двадцать пять баллов по шкале ISS. Множественные переломы, в том числе грудины, ушибы органов, разрыв селезенки, внутреннее — да и не только — кровотечение, черепно-мозговая травма средней степени, шок. Что же... сложно поверить, но иногда все может пойти не по плану Дазая, и тогда случается это. Дефицит объема циркулирующей крови больше двадцати процентов, и никакой раствор кристаллоидов, который упорно вливают в Дазая ассистенты Мори посредством капельниц, ситуацию не улучшает. Давление начинает падать, тахикардия растет. Пульс зашкаливает за сто семьдесят. Сердце дает сбой, не выдерживает и...       — Ура! — провозглашает Дазай, наблюдая за своим растормошенным телом со стороны. Немного удивленно, но с неподдельной радостью и счастливым душевным трепетом.       Мори злится (на самом деле Дазай готов был поспорить, что он напуган), отдавая указания о срочной реанимации. А затем в его руках оказывается дефибриллятор, и Осаму с искренним интересом в глазах обходит кушетку с другой стороны, чтобы получше разглядеть, как кто-то из медиков закрепляет электроды на груди его тела и как оно выгибается непроизвольно, пропуская электрический импульс.       Люди вокруг и секунды на месте не стоят, отчаянно пытаясь спасти пациента, жизнью изломанного — в буквальном смысле — бедолагу Дазая. А сам Осаму в это время с небывалым восторгом чуть ли не танцевать принимается, кружась по всей операционной и заливисто смеясь, откровенно издеваясь над кучкой врачей, которые в упор не замечают праздничного веселья Дазая, которое заполнило зал.       Какая легкость в его движениях, которые больше не сковывает материальная оболочка. Какая блаженная улыбка на его губах, которые расходятся только еще шире, когда Мори кричит такую банальную фразу «мы теряем его». Какая свобода в его мыслях, которые больше не тяготит ничего человеческое.       Сколько неудачных попыток оборвать цепи, сдерживающие его, было предпринято Дазаем за долгие двадцать три года мучений жизни. Сколько раз веревка обрывалась под весом его тела, сколько раз он просыпался в лазарете мафии с зашитыми запястьями, сколько раз его рвало горькими таблетками, которые он десятками смешивал с крепким алкоголем. Да сколько же раз он не смог! А теперь всего-то просчитался на один шаг, не подумал о взрывчатке, которая была заложена в здании, и вот он здесь — чувствует, как его окутывает с головы до ног такая теплая любовь вселенной, как над ним решает смилостивится само мироздание, наконец-то подарив долгожданный отдых от непрерывной и такой изнуряющей рутины насущной. Как заботливо принимает его в свои нежные объятия смерть, разрешая наконец-то закрыть глаза и больше не думать о таких несерьезных серьезных проблемах.       В кои-то веки Дазай благодарен своей (не)удаче и этой суке судьбе.       Признаться, он растерян, но совсем немного. Не ожидал, что в минуты кончины сможет вот так просто наблюдать за своим бренным телом со стороны. По крайней мере, раньше, когда Дазай доводил себя до края и балансировал на тонкой грани между жизнью и смертью, такого не было. Он удивлен и даже испуган возможностью не исчезнуть после того, как официально покинет мир живых, но едва различимый шепот собственных мыслей успокаивающе рассказывает о том, что осталось совсем немного. Что все обязательно закончится и даже душа Дазая, которая с заинтригованной улыбкой все продолжает стоять посреди операционной, развеется совсем скоро. Это расслабляет, и Дазай выдыхает, немного склонив голову на бок.       Дверь операционной снова открывается, и свет, который льется из коридора, ослепляет Дазая. Этот свет не замечают врачи, не замечает Мори, который без устали продолжает свои попытки вернуть преемника к жизни; только сам Осаму чувствует, как теплое мистическое сияние ласкает его лицо и как манит к себе, обещает вечный покой и — наконец-то — умиротворение.       Дазай шагает навстречу свету, ни секунды не колеблясь. Страх в его глазах велик, но это страх вовсе не перед смертью, а перед той почти что невозможной вероятностью, что дверь закроется перед его носом и что Дазаю снова придется гнить заживо в привычной ему обыденности.       Но дверь не закрывается, и свет никуда не исчезает.       Он все еще ослепляет своим великолепием, и Дазаю все еще трудно поверить в свое счастье.       Мягкое белое сияние заливает весь длинный коридор больницы, и его ядро точно находится совсем рядом: стоит пройти метров двадцать, и Дазай сможет прикоснуться к нему, достичь своей нирваны и навсегда исчезнуть.       И Дазай делает шаг, еще один. Дазай чувствует, как внутри него все словно бы поет, как его блестящие глаза широко открываются в предвкушении момента, к которому он стремился всю жизнь. Как все его естество тянется, тянется, тянется к этому необъяснимому свету, как хочет раствориться и забыться в нем.       А потом взгляд цепляется за рыжую копну волос.       И в тот момент Дазай ненавидит Чую. Проклинает его всеми фибрами своей разложившейся еще при жизни душонки. Он хочет ударить его, хочет плюнуть Накахаре в лицо и высказать все, что думает о нем. Хочет влепить смачную пощечину по щеке, но вместо этого только стоит остолбенело и не может даже пошевелиться.       Потому что Чуя почему-то сидит перед его операционной, опустив голову, и лицо его еще бледнее, чем искромсанное тело Дазая, потерявшего крови примерно литров сто. Потому что тень под его глазами темнее, чем гематомы от переломанных ребер Дазая. Потому что в глазах Чуи такая боль и такой ужас, что у Осаму невольно спирает дыхание. Потому что Чуя — эта рыжая извечная заноза в заднице Дазая — скулит под дверью и наверняка молится Арахабаки, чтобы его напарник выкарабкался живым.       Дазай шипит, рычит, кричит, стонет, снова шипит, но поделать с собой ничего не может.       Блаженный свет меркнет, снова становится совсем недосягаемым.       Мечта Дазая разбивается, больно царапая своими осколками внутренности.       Ну потому что Дазай вдруг вспоминает, что не может оставить Чую одного. Не может бросить его, отдав на растерзание мафии, агентству, правительству, да кому угодно. Не может уйти, зная, что тогда Чуя будет совсем беззащитным перед Порчей. Как и зная, что оставит своим поступком еще одну неизлечимую рану на сердце Накахары, коих у рыжего и так на пальцах не сосчитать.       И Дазай может очень долго и очень громко кричать о том, как терпеть не может своего напарника и как мечтает придушить его во сне собственноручно, но (!) это все теряет смысл, когда он стоит перед таким Чуей — совсем разбитым и поникшим, — и глаза Дазая выражают неподдельные волнение и заботу, приязнь и преданность.       Дазай вздыхает тяжело, уже почти что смирившись. Опускается на колени перед Чуей и молча заглядывает ему в глаза. Чуя не видит, Чуя не знает, что Дазай здесь. И Чуя рыдает под его операционной, цепляясь за эфемерную надежду, что все обойдется и что Дазай не умрет. Ну, не буквально, конечно же, слез в его глазах нет, но Дазай-то знает...       Поэтому, поднимаясь, Осаму тихо матерится себе под нос. Качает головой и, точно зная, что пожалеет об этом, делает шаг обратно в операционную.       Смиренно, с саркастичной улыбкой, принимает снова свое клеймо Неполноценного и грустно шепчет:       — До чего же я ненавижу тебя, Чибико.

***

      Когда Дазай открывает глаза в следующий раз, он уже лежит в своей привычной палате на базе Портовой Мафии. Факт, что Мори не позволил оставить его в обычной больнице, где, как правило, отлеживались детективы, а забрал в Порт, даже забавлял немного. Заботливый Мори-сан — что может быть хуже?       Перед глазами плывет, а тело болезненно ноет — от легкости и столь приятного чувства свободы и следа не осталось, что только подтверждает один до ужаса простой факт, который болезненно впивается в мозг Дазая и будто бы нашептывает, что никуда он из своей лодки не денется. Дазай выжил. Стоит поблагодарить (нет) Босса за его умелые руки первоклассного хирурга, которые буквально достали Осаму с того света (как позже узнает Дазай, он был мертв целых три минуты). А еще нельзя забывать про рыжее мельтешащее перед глазами пятно, которое тоже внесло в спасение Дазая свою лепту. Не с медицинской точки зрения, а скорее... а черт, какая разница, даже если Дазай расскажет, ему все равно никто не поверит.       — Дазай! — резкий голос бьет по ушам, и Осаму невольно кривится. Такое чувство, будто бы в голову только что забили гвоздь сантиметров так десять в длину.       Во рту словно бы пустыня развернулась, а каждая попытка вдохнуть на полные легкие с треском проваливается из-за корсета, давящего на грудь. Еще и ломота во всем теле...       До чего же отстойно быть живым.       — Эй, сколько пальцев? — рыжая размытая клякса отходит на задний план, и теперь перед лицом Дазая зависла рука Мори, который с волнением осматривает только что пришедшего в себя преемника.       — Три... — хрипит Дазай. Хочет прокашляться, но все заканчивается лишь очередной порцией боли в груди.       — Как ты себя чувствуешь? Тебя буквально собирали по кусочкам, это чудо, что ты выжил.       «Злая шутка, а не чудо,» — проскальзывает в мыслях у Осаму.       Он пытается приподняться, насколько это вообще возможно, но на плечи сразу ложатся руки Чуи, который тут же заставляет улечься обратно и недовольно ругается. Только теперь, когда взгляд Дазая может более-менее фокусироваться на чем-то, он замечает, как в глазах Чибико отражается беспокойство. Чуя смотрит почти что умоляюще, не убирая рук с плеч, и Осаму только и может что немного удивленно кивнуть и послушно положить голову обратно на подушку, давая немое обещание Чуе не шевелиться. Лицо Накахары уставшее, измотанное: щеки слегка впалые, а под глазами все так же красуется темная глубокая тень.       — Будь добр, не создавай проблем, если уж пришел в себя, иначе я вырублю тебя снова. Четыре недели, пока ты валялся в отключке, были самыми спокойными в моей жизни.       Слова Чуи жестокие, но Дазай все равно едва ли заметно улыбается, чувствуя заботу в его голосе. «Самыми спокойными» — сказал Чибико, который наверняка не спал сутками, просиживая ночи у кровати Осаму. «Вырублю тебя снова» — сказал он, бесстыже не скрывая в глазах радости из-за долгожданного воссоединения. Врунишка Чуя.       — Чуя, — произнес Дазай, не сводя взгляда с напарника, — знаешь, пока я был там, я понял, что должен тебе кое-что сказать.       Дазай видит, как Накахара замирает, как зрачки его сужаются на секунду. Чувствует, как дергается рука у него на плече.       — Да? — рыжий выглядит слегка напугано, но заинтриговано. И это кажется Дазаю настолько прелестным, что он не удерживается от того, чтобы поднять свою правую руку — единственную целую — и потянуться к исхудавшему лицу Чуи, прикоснуться к его щеке, из-за чего мафиози только еще больше теряется. И Дазай готов поклясться, что на долю секунды он смог уловить взглядом едва ли заметный румянец.       — Я должен сжечь все чертовы лавочки во всех больницах Йокогамы, чтобы Чуя больше не просиживал свою шляпу под дверью моей операционной.       Тихий смешок Мори нарушает звенящую тишину.       Чуя широко открывает глаза, моргает удивленно, только и сумев что рот в изумлении приоткрыть. Секундный порыв свернуть Осаму шею — а затем рыжий выдыхает так устало и так облегченно (Дазай все еще Дазай). И, не думая, падает рядом на край кровати, утыкаясь носом куда-то в прикрытое бинтами плечо.       — Ты ужасен.       Мори не обращает внимание на редкую теплую улыбку Дазая. И Огая совсем не смущает, что в следующее мгновение его преемник поворачивает голову и мягко касается губами рыжих волос. Вместо этого Мори вносит новые записи в медицинскую карту Дазая и удовлетворенно кивает.       Без обнуляющего эспера в Йокогаме явно бы не начались светлые времена.       Без одного из членов своей семьи — бывшего, но вечного — мафии точно стало бы куда тоскливее.